РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ, НАЧАЛО 1826 ГОДА

Восстание дворян 14 декабря 1825 года подавлено, в Зимнем дворце снова идут балы, в то время, как в Петропавловской крепости допрашивают участников восстания, а новый император, Николай I Павлович издаёт свои первые указы.
Мы рады, что почти все участники прежнего исторического проекта "Дворянская жизнь" поддержали нас в нашем решении создать новый проект "Петербургское дворянство". Добро пожаловать всем во времена начала правления Николая I и в эпоху золотого века российской литературы..

Анатолий Любомирский


Почётный историк и ответственный за массовые игры.

Александр Зотов


Автор проекта, ведущий администратор.

Петербургское дворянство

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Петербургское дворянство » Архив игры "Дворянской жизни" » 01 сентября 1885 года. О доблестях, о подвигах, о славе...©


01 сентября 1885 года. О доблестях, о подвигах, о славе...©

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://sh.uploads.ru/1E5lG.jpg

Участники:
Николай Любавин и Даниил Адашев
Сюжет:
Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом
И скоро стали неразлучны.
© А.С. Пушкин "Евгений Онегин"

0

2

Они совсем еще мальчики, охмелевшие от песен и сказаний, — и, как все мальчики, почитают себя бессмертными.

      "Деритесь там, где только можно, и, уж конечно, там деритесь, где нельзя," - отчего-то всплыло у меня в голове, я подумал о храбром гасконце шевалье д'Артаньяне. Вот только стоящий напротив меня двухметровый амбал с перекошенной от злости физиономией совсем не походил ни на Атоса, ни на Арамиса и даже ни на Портоса. Да что уж душой кривить, не дотягивал он и до гвардейца кардинала Ришелье. "Отличное начало учёбы. Мне здесь точно понравится, " - успел подумать я, прежде чем здоровенный кулак амбала прилетел мне справа прямо в челюсть.
     Не буду оправдываться, первым ударил я. Совсем не благородно, просто треснул кулаком в челюсть. Только похоже молодому графу Бехтееву, который и скрывался под личиной здоровенного амбала, почти на целую голову выше меня самого, этот удар был что слону дробина. Ну, что ж, значит, либеральничать не будем.
     Мой первый учебный день в Николаевском кавалерийском училище начался вполне предсказуемо. Нас всех выстроили на плацу и генерал Бильдерлинг долго вещал что-то по поводу доблести, отваги и чести. А так же о том, как нам тут всем повезло оказаться в числе юнкеров и какая славная история у нашего училища, и как это почетно быть кавалеристом. И прочее, прочее, прочее. Беды ничего не предвещало, если не считать того, что корнеты старшего курса с насмешкой посматривали на нас, совсем еще зеленых юнцов. Ну, да, они-то такие опытные, прошедшие суровую школу. На мгновение я даже улыбнулся, представив, как, наверное, важничают господа юнкеры, которые всего-то на год или два старше меня самого. Смех да и только. Улыбка сползла с лица, когда я поймал на себе колкий взгляд инспектора училища. Оставалось надеяться, что он меня не запомнит, а то доказывай потом, что это ты так выражал радость по поводу причастности к столь славному учебному заведению.
     Всё началось позже, уже после первых занятий, когда мы оказались одни в стенах казармы. Еще днем я заметил на себе полные брезгливости взгляды нескольких юнкеров, которые, как и я сам, были первогодками. Они держались вместе и всем своим видом показывали, что они на этом курсе главные, потому как у них тут и отец учился, и дед, и прадед, и отец прадеда, и отец отца прадеда, и, вероятно, собака прадеда тоже. Меня такая показная важность и бравада ничуть не трогали. Нравится им мнить из себя, бог знает что, так это пожалуйста.
     Они заговорили первыми. Вернее разговором это назвать было нельзя. Граф Бехтеев со товарищи с насмешкой заметил, что наша славная школа теряет былое величие, раз в нее начали брать всех подряд без разбора.
    - Очень верно подмечено, сударь, - спокойно ответил я, - Некоторым и голова нужна, только чтоб на ней юнкерскую шапку носить.
     Графа это задело. Я спиной почувствовал, как заскрипели единственные три извилины в его огромной голове, соображая, оскорбил я его или нет. Я лишь усмехнулся и продолжил аккуратно складывать свои вещи, ведь именно за этим занятием меня и застали насмешки Бехтеева и его дружков.
    - Мне казалось, сыну шлюхи не место в славной гвардейской школе, - сквозь зубы прошипел граф. Все, кто был в этот момент в комнате, резко затихли. Я почувствовал, как к моим щекам прилила кровь. Д'Артаньян в этом случае уже требовал бы сатисфакции. Я с силой сжал кулаки и медленно развернулся к своему обидчику.
    - Немедленно извинитесь, сударь! - я сам чувствовал, как сверкали гневом мои глаза, но Бехтеев не желал брать свои слова обратно, лишь смеясь и отпуская какие-то сальные шуточки по поводу моей матери к радости своих прихлебателей.
     Я почти не помнил свою матушку. Мы не виделись больше четырнадцати лет, с тех пор, как я поселился в доме князя Адашева, своего настоящего отца. Отдельные воспоминания вспышками иногда возникали в моей памяти, но я не был уверен, что это не плод моего воображения. Например, я помнил, что у нее были золотистые волосы, похожие на блестящую на солнце солому. Или я помнил ее голубые глаза. Впрочем, может, они были серыми или даже зелеными, но мне почему-то казалось, что именно голубыми. Я понятия не имел, вспоминала ли она обо мне хоть раз после того, как дед Фёдор увез меня в Петербург, но я никому на свете не позволил бы говорить плохо об этой женщине, которую я так отчаянно любил все эти годы, проведенные вдали от нее.
    Я ударил первым. Грубо и размашисто. Бехтеев пошатнулся от неожиданности, но устоял на ногах. Мы сцепились, упав на пол и катаясь по нему, как клубок змей. Вокруг раздавались крики. Нас то призывали немедленно прекратить, то подхлестывали вмазать противнику посильнее. Я готов спорить, что кто-то даже начал делать ставки. Во рту мгновенно появился металлический привкус крови, а удары по голове огромным кулачищем сыпались как из рога изобилия. Это была драка не на жизнь, а на смерть. Дуэли давно запрещены, но мне ничто не помешает убить этого подлеца, если он не извинится. Я отчетливо понимал, что сейчас нас увидит кто-нибудь из офицеров, а дальше... Дальше карцер, а потом и вылет из училища с волчьим билетом. А, может, и трибунал. Бесславный конец так и не начавшейся учебы. Это придало мне злости, я смог извернуться и хорошенько приложить Бехтеева по голове.
     В это же мгновение я ощутил тупую боль на затылке и едва не лишился чувств. Кто-то из друзей Бехтеева подло ударил меня сзади. А потом... Они втроем схватили меня и начали душить. Мерзко. Грязно. Я как рыба, выброшенная на берег, ловил ртом воздух. Я видел суматоху вокруг нас, но не слышал ни звука, словно провалившись под толщу воды. Кто-то пытался растащить нас, кто-то просто наблюдал за происходящим. Звенящую тишину, так неожиданно возникшую у меня в ушах, разрезал громкий крик кого-то из старших, требующих немедленно прекратить драку. Краем ускользающего от удушья сознания я заметил, что к нам бегут трое юнкеров уже второго года обучения. Дальше была темнота. Очнулся я от звонкой пощечины и тут же попытался вскочить на ноги, думая, что драка продолжается, но мне не дали подняться. Бехтеева и двух его приятелей скрутили весьма бравые корнеты, не стесняющиеся крепких выражений, от которых даже у мужчины появился бы легкий румянец на щеках от смущения. Остальные зрители стояли по стойке смирно, потупив взоры. Я откашлялся и утер рукавом кровь с разбитой губы.
    - Отличное начало... - проговорил я куда-то в сторону и закашлялся.

Отредактировано Даниил Адашев (2018-08-14 17:36:11)

+1

3

А Россия о них еще вспомнит,
Память выстроит, будто вчера,
Те шеренги мальчишек, что гордо,
Называли себя "юнкера"...
И. Савин

Золотистый, звонкий воздух осени, купола церквей янтарным густым светом наполняют его, словно цветочным медом, разбавляя аромат антоновских недозрелых яблок. Школа угомонилась после первой встречи с новыми учениками, умолкла не на долго, отдыхая после  смотра и молебна, но совсем скоро, завтра уже начнутся уроки и репетиции. В курилку из форточки врывался Петербург с привычными призывами извозчиков и окриками дворников, пыльным ветром, едва прибитым сыростью надвигающегося дождя. Второй теперь уже курс с нашитыми еще вчера знаками отличия толпился в тесном специально отведенном помещении, на перебой рассказывая о проведенных летних каникулах, делясь успехами на поприще покорения дамских бастионов, козыряя новыми сапогами или шпорами от самого Савельева. Уместились почти все, в тесноте, но в обиде, товарищами были на первом курсе, товарищами остались уже на втором, ощущая некоторое волнение и радость обладания столь завидным положением в училище. Теперь корнеты. По настоящему имеющие полную свободу, заполучившие за прошлый учебный год статную выправку и подтянутость, которыми так гордились прошлые поколения Николаевцев. Шумели и шутили, пуская по кругу бутыль початого шампанского, купленного лакеем за баснословные деньги и притащенную им же умело в голенище сапога. На эту короткую минуту все позабыли о своих обязанностях, дежурный по роте Толстой деловито стоял посреди компании и с азартом размахивал руками, изображая свое летнее приключение, а точнее, как он бежал полуголым от имения соседа графа Куракина до своего лесом, насобирав крапивы полные панталоны. Любавин на правах старшего портупей-юнкера нет-нет да выглядывал за двери, проверяя покой и обстановку на этаже. Вахмистр Трубицын имел высокий рост, но тяжелую походку, отчетливо предупреждающую взвод о приближении опасности.
- Господа, но и на этом еще не конец, ее муж явился к нам в имение следующим днем и жаловался батюшке, что де к нему в дом вор забрался, просил о помощи,- Любавин отпил из горлышка шампанское и выпустил белесое колечко дыма в воздух, смакуя паузу перед шуткой, которую приберег бережно и загодя, как рачительная хозяйка заливное из стерляди для праздничного стола. Гогот и не смех уже, а ржание, словно в конюшне, стоявшее в курилке, затихли, все ждали развязки, но тут Николай услышал вовсе не знакомые шаги Трубицына, а звуки драки.
- Зверье дерется! - сами они совсем недавно были точно таким же зверьем, не опытным, не складным, а потому нуждающимся в опеке и наставлении старших. И муштровал их старший курс с любовью и заботой, требуя относится в такой же степени строго к будущему поколению кавалеристов, сохраняя славные традиции Школы. Любавин отмахнулся от бутыли, да пусть хоть поубивают друг друга, но не во взводной спальне. Он ворвался первым, громко, отчетливо выкрикнув:
-Отставить рукоприкладство! Смирно, старший в помещении!-окрика оказалось достаточно, чтобы в казарме навести временный порядок. Николай мотнул головой залетевшему следом дежурному Толстому, которому теперь весь этот бедлам и разгребать. На плечи же Любавина ложилось ни много ни мало, отчитать друга, доложить вахмистру. Толстой присвистнул совсем не по уставу, видимо перепив шампанского, а после отвесил пару звонких оплеух первогодке, который потерял сознание.
- Живой?- с удивлением воскликнул Толстой, застегивая верхние крючки виц-мундира и заодно проверяя свою опрятность. В помещении повисла вопросительная пауза, взвод понимал, что начинать год с ареста и разбирательства накладно для всех, но брать на себя ответственность не хотелось.
- Общее построение первого курса!- Николай пропустил троих, чьи имена пока не запомнил, но отметил про себя, что стоит присмотреться к новеньким повнимательнее.
- Юнкер Адашев? Боюсь, придется обойтись без лазарета,- Николай протянул руку, чтобы помочь встать бедолаге, ободряюще при этом улыбаясь, словно собрался сам лечить пострадавшего. Не делом, так терпеливым пояснением и словом. Пока Толстой заставлял всех по сотому разу вытянуться во фронт красиво и лихо, как и положено кавалеристу, Любавин все не сводил глаз со спасенной им совсем недавно жизни. Неумелый, не окончивший кадетского курса, Адашев едва ли выделялся среди остальных выправкой и военной молодцеватостью, путал строевые элементы, но держался до последнего бойко.
- Это был первый и последний раз, когда вы подняли руку на своего товарища! Нет большего позора для кавалериста, чем нападать втроем на безоружного! - начали с приседаний, обычных и под расчет, зато полезных, выбивающих всю дурь из головы, тренирующих шенкель и шлюз наездника. Толстой увлекся в такой степени своей властью, что после приседаний приказал всем отдавать честь при его виде и испрашивать дозволения на отдых.
- Завтра подойдете к дежурному по лазарету и попросите отвести вас к врачу, скажете, что упали с лестницы, - Николай записал что-то в листке для следующей смены, помечая карандашом напротив фамилии Адашев букву Л. Кровать юнкера стояла у окошка, тут когда то спал сам Любавин, если переложить подушку, то виден клен и ворота училища. Хорошее место.
- Они вас больше не тронут,- протянув чистый платок, Любавин хмыкнул. Он сам давал присягу с фингалом под глазом, хорошее украшение к виц-мундиру, добротное. Сам он считал тогда по глупости, что синяки украшают мужчину. Не украшали, теперь видел сам.
- Мое бывшее место, выходит и вы - мой подопечный?  внезапно спросил Любавин, замечая стопку книг на тумбочке. Их не по уставному много, значит разрешил начальник, иначе бы Мокин тут такого шума наделал.

+1

4

Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь...

      Вам доводилось прежде терять сознание? Лично мне - нет, поэтому теперь, придя, наконец, в себя, я чувствовал себя жутко неловко. Это было каким-то... проявлением слабости что ли. Хорошенькое дельце, хлопнулся в обморок словно барышня кисейная. Слава какого-то неженки мне была ни к чему. Вполне было достаточно того, что моя биография некоторым и так не давала покоя. Я поднял голову и посмотрел на зло зыркающих в мою сторону Бехтеева и его приятелей. Чего доброго, решат повторить свое нападение, когда все будут спать. Впрочем, появление старших юнкеров произвело на нахалов какое-то странное действие. Они тут же вытянулись по струнке и стояли теперь, виновато потупив взоры. По всему виду графа и его дружков было понятно, что они заметно напуганы. Видимо, потерять место в училище никому из них не хотелось. А учитывая умственные способности Бехтеева, поступление в другую школу ему явно не светило. Я внутренне позлорадствовал, хотя радоваться было рано. Всё-таки драку мы устроили вместе, поэтому и моя судьба пока была не решена.
     Один из прекративших драку корнетов, который, вероятно, был из них самым старшим, объявил общее построение первого курса, и я попытался, наконец, подняться с холодного дощатого пола казармы. Юнкер неожиданно наклонился ко мне и протянул руку, даже как-то ободряюще улыбаясь. Я улыбнулся в ответ. Его фамилия была мне незнакома. Я почти три года провел заграницей и не знал никого из своих нынешних сверстников. Возможно, он и бывал когда-то в детстве у нас в доме, но я никак не мог припомнить. Но, по крайней мере, мою фамилию он откуда-то знал. Неужто запомнил сегодня на общем построении, когда вахмистр перечислял все наши имена?
     Нас наказали. Впрочем, вполне справедливо. Дерущихся - за то, что устроили драку, а смотрящих - за то, что не смогли ее предотвратить. Приседать посреди спальной комнаты было немного унизительно, тем более, что юнкеры старшего курса явно упивались своей властью над нами, зелеными мальчишками. Унизительно, но не смертельно. Вроде как наказали и беззлобно даже, сопровождая наказание лекцией о надлежащем поведении. По крайней мере, мне именно так показалось.
     Когда корнеты, видимо, решили, что с нас на сегодня хватит нотаций, "мой спаситель", как я условно окрестил прекратившего драку портупей-юнкера, вновь обратился ко мне. Мне возможно это только показалось, но корнет следил именно за мной взглядом всё это время, делая какие-то пометки на листе бумаги.
    - Я благодарю вас за помощь, корнет, но как-нибудь обойдусь без лазарета, - гордо ответил я на откровенный приказ пойти на завтра к врачу, - Ничего страшного со мной не произошло.
     Возможно, излишняя бравада была полной глупостью, у меня всё еще болела голова после ударов этого бугая Бехтеева, а уж рассеченная губа, наверняка добавляла облику нужной антуражности. Я мнил себя д'Артаньяном и теперь мысленно примерял на спасшего меня портупей-юнкера образы остальных трёх мушкетеров. Пока остановился на Атосе.
     Корнет отвлекся, осматривая моё место возле окна и явно заинтересовавшись книгами на моей тумбочке. Не заметить эту стопу было просто невозможно, у остальных юнкеров на прикроватных столиках лежали только учебники, у меня же, помимо учебной литературы, были с боем отвоеванные у начальника любимые романы французских писателей и трагедии Шиллера и Шекспира и еще много всего. Любовно привезенную из Германии литературу нещадно отбраковали и отправили домой к отцу, зато книги на английском оставили почти все. К счастью, английского в училище не знал почти никто, потому и оставили, когда я приврал, что это романы о военных походах славных офицеров-кавалеристов. Знал бы несчастный Уильям Теккерей, что писал, оказывается, об английских гусарах, он бы сейчас сильно удивился.
    Пока корнет удивленно разглядывал мою маленькую библиотеку, кто-то осторожно тронул меня за рукав. Я обернулся. Рядом стоял маленький и неказистый юнкер Юнусов, неизвестно каким чудом вообще попавший в училище с таким-то ростом и в первый же день ставший объектом насмешек. Выглядел он при этом сущим мальчишкой, лет пятнадцати, а то и меньше. Вероятно почувствовав, что мы оба с ним не очень вписываемся в общую картинку славного Николаевского училища, Юнусов еще с утра пытался оказаться рядом со мной, то в строю, то в церкви, то в столовой.
     - Это князь Николай Любавин,- шепнул мне на ухо Юнусов, - Видите, он к вам благоволит. Попросите, чтоб он стал вашим "дядькой". Так вам лучше будет, - быстро протараторил мой новый товарищ и тут же отошел, потому как Любавин вновь повернулся в мою сторону.
     - Что? - переспросил я, но Юнусова рядом уже не было. Зато сам князь, словно услышав, о чем мы говорили мгновение назад, неожиданно предположил, что теперь я должен быть его подопечным.
    - В каком смысле? - я удивленно уставился на Любавина, - Ааа... Да, я, кажется, понимаю... - только сейчас до меня начал доходить смысл утренних рассказов Юнусова о каких-то традициях училища, - Видимо, да, - неожиданно для самого себя ответил я, - Если вы, конечно, не против.
     Я обернулся назад и увидел, как Юнусов улыбается и подмигивает мне. Наверное, нужно было и его куда-то пристроить. Или как это называется? Только я пока не понимал как.
     Пока я размышлял, еще один корнет, фамилии которого я пока не знал, привлек мое внимание, присвистнув аккурат возле моей кровати. В руках у него была одна из моих книг. Я внутренне содрогнулся. В томик Шиллера был вложен вчетверо сложенный листок бумаги со стихами моего собственного сочинения. Я внутренне взмолился, чтобы в руках у корнета был не он. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы тот начал декламировать на всю казарму мои стихи. Не знаю, что подразумевало положение подопечного и можно ли мне вообще было без разрешения раскрывать рот, но терпеть, пока кто-то копается в моих вещах, я не мог.
    - Сударь, простите, но это личные вещи. Если вы хотите взять что-нибудь почитать, то следует спросить моего на то разрешения. Так принято в приличном обществе.
     Я с вызовом глянул на ошарашенного юнкера, который от неожиданности даже положил книгу на место и теперь непонимающе смотрел на Любавина, мол, что это за наглость такая. Я выпрямился и чуть склонил голову. Две драки за день были бы перебором.

Отредактировано Даниил Адашев (2018-08-16 18:14:46)

+1

5

Человек так устроен, всякий на свой лад, виноваты родители и воспитатели. Что мешало маленькому Коле вырасти задиристым, наглым? Пожалуй, отец, если не делом, то словом и личным примером показывающий неокрепшему уму, что терпение, умение избегать драки - совсем не признак трусости. Для благородного мужа, офицера и дворянина сдержанность и обдуманность своих поступков являются высшим мерилом воспитанности. Николай поджал губу, рассчитывая на год разницы, которым обладал сейчас корнет Габрилидзе. Горячий и хорошо воспитанный кавказский князек, у которого богатые родители оплачивали не только учебу сына, но и щедро одаривали тех юнкеров, что учились за счет государства. Просто так, в знак особой, кавказкой щедрости, давая быть может понять сыну, что не деньги делают из него человека, отличного от уличного быдла. Тот тянулся ко всему русскому, в первые же год обучения весьма хворая и скучая по дому. Вот тебе и упрямые горцы, сильные душой и телом. Любавин же ни раз становился свидетелем, как Георг, он же просто Гоги, размахивал в казарме шашкой, словно родным горским кинжалом, в азарте сбивая ею же, не глядя, с головы сокурсника яблоко. Он хорошо запомнил, как в первые лютые январские морозы у Гоги случился жар и в училище каким-то чудом пробралась вся родня Габрилидзе. Трое сестер, чернявых, бровастых, с длинными толстыми косами, четверо младших братьев, мать, ее сестра и дядя. Тот единственный чисто говорил по-русски, оказавшись героем русско-турецкой войны, получивший ранение и орден за оборону Шипкинского перевала. Шума тогда было на всю Школу, конечно, дальше столовой эскадрона их никто не пустил, а угощения (от пирогов до орехов) достались всему взводу. Сам Габрилидзе был высоким, статным, с орлиным носом и густыми бровями молодым человеком, получившим на соревнованиях по джигитовке в прошлом году первое место. Лошади его любили все как одна, тянулись мордами из своих стойл, едва Гоги проходил на манеж своей быстрой и широкой походкой. Запрещено их кормить, да только юнкер Габрилидзе покупал в лавочке отборных яблок, да в тихую скармливал весь пуд скотине, видимо, в благодарность за выигранное когда-то место.
- Я отдам книги после присяги, читать сейчас у вас не будет и времени, ни возможности,-  Николай краем глаза заметил, как  Гоги цепляется небрежно за эфес собственной шашки, краснея при этом от переполнявшего его негодования. Чертовы книги Любавин взял в охапку так быстро, что пара листков из них полетели на паркет. Спорить со старшим по званию Габрилидзе не стал, с шумом выпустив воздух из широких ноздрей и пробасив что-то на грузинском.
- Взвооод! Смиииирно! - разорвал напряжение выкрик дневального, который едва завидел вахмистра, заорал что было мочи на всю казарму. Николай, как был, с охапкой чужих книг, на ходу собирая злосчастные каракули с пола, занял положенное ему место. А дальше время потекло в привычном уже русле, только с расчетом того, что теперь у Любавина прибавилось обязанностей, а перед лицомвахмистра пришлось отвечать за разбитое лицо Адашева. До ужина он и не вспомнил про стопку оставленных в своей тумбочке книг, написанных на английском. Надо признаться, Николай знал этот язык совсем скверно, только алфавит мог изобразить, да и куда русскому офицеру знание чужого языка? Кавалеристу. Задумавшись над тем, что когда то и он пришел в училище с точной такой же стопкой про инженерные науки, Николай горько усмехнулся. В представлениях старшего курса, учеба для кавалериста - дело нужное, но оканчивалось это дело там же, где оканчивались всякие знания о лошади. И книги Николая были благополучно сожжены в курилке, в печке, пока он приседал у жаркого огня с мокрым красным лицом, под дружное понукание старших. Сугубые науки утяжеляли кавалериста, а значит ни каких тебе посторонних знаний и книг, господин Адашев. Постучав по обложке новехонькой книжки, видимо только купленной, Любавин бросил ее на свою кровать. За ней полетели другие, уже потрепанные, с затертыми уголками. Толстой до отбоя решивший через лакея отписать своей даме сердца тайное послание, уже битый час пытал свои скудные познания в литературе, рифмуя пару строк.
- Вы прекрасны, как Афина,
Грациознее...графина...Графина?  Вот мы сжигаем ученую ересь,  облегчаем круп зверья, а знаете, как заявил Гоголь?  Рукописи не горят, господа...Да, да! Что тут у нас? Стихи?!!   
- Толстой выдернул в одной из книг помятый листок, пробежал по нему глазами, заулыбался от радости своей находки.
- С таким багажом и грудою книг,
Упавши без чувств от эмоций!
Я зад свой натер до мозоли и сник,
Присесть мне сегодня придецИЙ!
- старательно продекларировал Толстой, коверкая слова ради рифмы. Курс загоготал, одобряя выходку соратника, а Любавин выдернул из рук стихоплета лист, пытаясь прочесть написанное. Спасти или хоть сколько то облегчить участь своего теперь подопечного не получится, Габрилидзе считал этой пусть мелкой, но сатисфакцией, подкрепляемой традициями. Осталось дождаться, когда первый курс вернется с построений. 
- Напоминаю вам, господа, что Адашев под моей протекцией и я бы хотел получить к утру его живым,- не отрывая взгляда от листка быстро пробормотал Любавин, перечитывая те слова, что были не понятно написаны.

+1

6

... и добро, и зло требуют ответных даров.

       Юность - пора безумств. Когда тебе без малого двадцать, приятный идиотизм всегда поднимает настроение. Юность - это возраст иллюзий. Иногда кажется, что юность дана человеку для того, чтобы было чего стыдиться в старости. И юность кончается не в один день - этот день не отметишь в календаре: "Сегодня кончилась моя юность". Она уходит незаметно - так незаметно, что с нею не успеваешь проститься. Кажется, моя начала уходить именно первого сентября 1885 года.
     Это был невозможно длинный день. Голова продолжала нестерпимо болеть после потасовки с Бехтеевым, и идея сходить к врачу уже не казалась мне такой уж бестолковой. После объяснений с вахмистром, который на удивление легко поверил в падение с лестницы, как будто разбитые лица были в училище явлением обыденным, наш первый курс отправили на вечернее построение и отработку строевых приемов. После аналогичного построения в казарме на ум пришли сразу слова о том, что повторенье - мать ученья.
     Несуразный день. Плохое начало. Скверное. А мне в этом училище еще предстоит провести два года. Невозможно долгих два года. В голове что-то звенело и тикало, подобно часовому механизму, хотелось только одного - вернуться в комнату и тут же лечь спать. Рядом постоянно маячил Юнусов, давая какие-то пояснения насчет традиций славного Николаевского кавалерийского училища и моих предстоящих взаимоотношений с Любавиным.
     - Не упрямьтесь, Данила, - обратился ко мне Юнусов, называя меня моим домашним именем,- Вы теперь должны князя во всем слушаться, и тогда он вас в обиду не даст. Я вижу, что вы гордый, но я вам по-дружески советую. Не спорьте, делайте, что велят. Нужно перетерпеть. Потом станет легче. У меня все братья здесь учились и ничего. Сейчас уже бравые офицеры, - Юнусов заулыбался, - Старшие они на то и старшие, чтоб нас, первогодок, уму-разуму учить.
     Я молча кивнул и хмыкнул. По-моему, на пуделя я был не слишком похож, чтоб меня дрессировать. Но посмотрим, что к чему. Если что, постоять за себя я всегда смогу. Смогу ведь?
     Мы вернулись в казарму, когда было уже темно. Осенью в Петербурге темнеет особенно рано, несмотря на непривычно ясную и теплую погоду. На половине, которую занимали корнеты старшего курса, стоял дикий гогот, как будто туда запустили табун лошадей, а не полк юных кавалеристов. Вероятно, травили анекдоты и рассказывали байки из военной жизни. Но да Бог с ними. Мы почти одновременно отсалютовали дежурному корнету, испросив дозволения войти в комнату, и, получив его, с облегчением вздохнули, направившись к своим койкам. Наконец-то этот долгий день закончился.
    Оказалось, что не для всех. Меня окликнули почти сразу, я не успел даже дойти до середины комнаты. Как оказалось, случилось то, чего я больше всего и боялся - причиной смеха и веселья старших стали мои стихи, о чем мне тут же и сообщили гогочущие юнкеры.
    - У нас оказывается новый Лермонтов, господа! - потешался юнкер, который сегодня днем приводил меня в чувства, - Юнкер Адашев, может, вы мне поможете сочинить пару строк для моей дамы, раз вы в этом такой мастер? - корнеты прыснули от смеха, - Господа, оказывается, самым важным умением в училище стала способность рифмовать строчки! А мы-то с вами зачем-то фехтование и джигитовку осваиваем!
     Я посмотрел на стоящего неподалеку Любавина. В руках у него был тот самый злосчастный клочок бумаги с моими стихами, которые были недавно опубликованы в газете "Вестник Европы", на последней странице и подписаны загадочным "Д.Ф. Сухоруков". Было понятно только одно, наверняка это именно князь рассказал всем о моих поэтических опытах, ведь мои книги забрал именно он. Я зло сверкнул глазами.
    - Love is too young to know what conscience is... - пробормотал я себе под нос слова сто пятьдесят первого сонета Шекспира, - Это низко, сударь. Отдайте, это не ваше.
     Я протянул руку, желая забрать у князя свой помятый листок, испещренный крупным размашистым почерком. Я заметил, что Любавин пытался вчитаться в написанные строки, вероятно, разбирая далеко не все слова. Я покачал головой. В казарме вдруг воцарилась звенящая тишина, всем было интересно, чем закончится дело. Первогодки притихли как мыши на свое половине, а старший курс, ждал, что скажет корнет Любавин на мое заявление. А я вдруг подумал, что стесняться нужно подлости, трусости или бесчестья, но никак не стихов, пусть даже глупых и наивных.
    - Там написано:
     Я все забыл, дышу лишь ею,
     Всю жизнь я отдал ей во власть.
     Благословить ее не смею
     И не могу ее проклясть.

    Я громко продекламировал те самые строчки, которые никак не мог разобрать Николай Любавин. Юнкеры изумленно уставились на меня, кажется, не ожидая такой смелости. Вряд ли они хоть что-то понимали в поэзии, но даже таким болванам, как Бехтеев, было ясно, что это куда лучше, чем рифмы вроде "любовь - кровь - морковь".
     Я снова протянул руку за своим листком. Теперь, когда я озвучил его содержимое, хранить его у себя старшим корнетам не было смысла.
    - Верните листок, и я полностью к вашим услугам. Какое наказание мне полагается за дерзость?

Отредактировано Даниил Адашев (2018-08-20 18:15:44)

+1

7

Долго с таким характером его новый подопечный не протянет, Любавин знал точно. Иронично, что он же точно так пытался избежать  службы в первые кадетские годы. Молод тогда был, глуп, мальчишка не понимающий и не отдающий себе отчета, а тут вроде взрослый уже, почти офицер. Или там, за границами, учат совсем другому? Николай похлопал листком по ладони, стихи там были или что-то еще, даже если они понравились, он выбивал свое звание потом и кровью, иногда в буквальном смысле, чтобы сейчас в одночасье лишится авторитета. На него смотрели, его побаивались, может завидовали и ждали ответа, продиктованного ли традициями или личными амбициями. Ясно было одно, первогодка не собирался подчиняться, собрался жить отдельной, "красной" жизнью, а проще говоря, следовало  "отрубить" от взвода. Толстой даже рот открыл, нахмурился, видимо соображавший, что следует сделать жизнь новичка совсем не выносимой, глядишь, сам уйдет. Вон в "павлоны" пусть идет, пыль на сапоги собирает, шпор и шашки Адашев не достоин.
- Скоро отбой, готовьтесь ко сну, - бросил Николай, демонстративно сминая злосчастный лист и отправляя его в корзину с мусором.
- "Краснота" завелась, как вша в крестьянской бороде, - заметил кто - то громко из второгодок, шум двигающихся кроватей, не по уставу, но это же первая ночь. Вокруг той самой койки, где когда то спал Николай, образовалось огромное пространство пустоты. Ни дежурный, ни Любавин, ни его младшие портупей -юнкера не собирались наводить порядок, с их же молчаливого согласия двигали и прикроватный тумбы. Для их взвода, лелеявшего надежду, что третий год они продержаться в числе тех, чье население ни разу не запятнало себя и не вляпалось в "навоз", теперь все мечты рушились.
Любавин с упреком и молчаливым вызовом смотрел все это время на горе-поэта. Какими бы путями судьба не забросила его учится в училище, стоило с честью принимать правила и традиции того места, где ты собирался оставаться. Если традиции тебе претили, тем паче ты обязан был, как мужчина принимать тяготы.
Шевеление в казарме не прекратилось, переодевание и сон - по уставу, теснота в другой части залы компенсировалась своеобразной атмосферой кавалеристов. Первогодок оставили в покое перед сном, кому то даже повезло, их громко и с пылом учили складывать исподнее в аккуратный квадратик рядом на стуле.
Толстой разбудил его осторожным касанием запястья. Николай вздрогнул, не понимая, то ли утро уже и он не расслышал трубу, то ли расслышал, но заснул обратно, а может вовсе уже зима и потому в казарме стоит такой холод и темнота. Прислушавшись и протерев глаза, Любавин понял, что на дворе ночь, а Толстой, судя по его побудке, что-то задумал. В курилке пол не отличался особой теплотой от казарменного, желтый свет лампы резал заспанные глаза, а сырой, питерский воздух пробирал до костей. До теплых шинелей еще долго, а казенное одеяло тонкое и одно, второе не положено по уставу, чтоб их. Николай попытался пригладить торчащие вихры и рассмотреть собрание в деталях.
- Вы с ума сошли, купать в такую погоду. Мокин с нас три шкуры спустит,- у каждого из присутствующих товарищей, а точнее почти у всего второго класса в руке были кружки. Старая, добрая традиция, обливать из этой самой кружки первогодок, для закалки и терпения. Ни переодеться,  ни попросить сухого комплекта белья нельзя. Да и спать в мокром на таком холоде - удовольствие то еще. Поежившись, Любавин макнул палец в кружку Толстого, словно снимал пробу со всей кампании и плеснул себе в пустую посудину тоже.
- Не побежит, днем не побежал, и сейчас не побежит. Дворянчик недоделанный,- томно вздохнув, Толстой цокнул громко языком, словно понукал коня.
Габрилидзе шепотом запел "Где же ты моя, Суликооо", забираясь верхом на воображаемого коня, Сухорукова, который был самым высоким во взводе. "Кавалерия" двинулась к редутам врага бесшумно, шлепая босыми ногами по паркету. Бежать Адашеву некуда, на дверях ночная смена, напрочь глухая с мольбам первогодок, если только услышит шум начальство, что квартировались аккуратно под их спальнями. Любавин вспомнил некстати, как в прошлом году начальник отчитывал эскадрон за ночные вылазки. С вылазками все смирились, а вот то, что шумели сильно, тут конечно, раздали всем на орехи.
- Взвоооод! На водопооой коН-Е-ЕЙ!!!- басом прогудел Сухоруков, когда все столпились у кровати Адашева. Как по команде, слаженно, на зависть всякому строевому учению, в кровать полилась вода из кружек под гулкое улюлюканье. Они перебудили всех, но вступиться или помешать их выходке не спешил никто.
Любавин дал отмашку рукой, словно шашкой, отправляя "жеребцов" своего эскадрона по кроватям, театрально отдав честь и под тихий марш, отправляясь обратно в курилку, откуда уже доносилось ржание.

+1

8

Армия — это большая семья, но лучше быть сиротой.

     Я проследил взглядом, как скомканный листок с моими стихами отправился прямиком в мусорное ведро. Любавин, которого я по глупости и наивности видел благородным Атосом, оказался ничем не лучше остальных. Видимо, завоевание авторитета было для него важнее человеческих поступков. Я хмыкнул. Однако, никакого наказания за мою якобы дерзость отчего-то не последовало. Я недоверчиво глядел на своего наставника, но тот даже ухом не повел, отправляя всех спать. К моему изумлению, кровати первогодок, стоявшие рядом с моей, начали быстро и с остервенением оттаскиваться подальше, освобождая пространство вокруг моего спального места, под молчаливое одобрение старших. Ах, вот оно что. Бойкот.
    "Так вот вы какие, славные традиции Николаевского кавалерийского училища..."
     Я не стал выяснять, в чем дело и как теперь следовало бы вести себя мне самому, а просто молча кивнул и пошел готовиться ко сну. Юнкеры шептались и недружелюбно поглядывали в мою сторону. Только Юнусов смотрел на меня с горечью во взгляде, но даже и он оттащил свою койку на приличное расстояние, хоть и не так далеко, как другие.
    "Ну и ладно, зато храпеть над ухом никто не будет,"- подумал я, укладываясь спать.
     Сон не шел. Я поминутно ворочался с боку на бок, пытаясь найти мало-мальски удобное положение. Кровать скрипела и в меня прилетел чей-то сапог, больно треснув по плечу. Надо же, в темноте, а такие меткие. Я замер и постарался, наконец, заснуть. В казарме было холодно и сыро, поэтому я постарался закутаться в одеяло так, чтоб торчали только глаза и нос. Голова всё еще болела. Вся надежда была лишь на то, что я усну и на утро мне станет легче. Наконец, я немного согрелся и провалился в глубокий сон без сновидений.
     Ледяная вода неожиданно хлынула ото всюду. Я подскочил, думая, что провалился в реку и теперь тону. Беспомощно размахивая руками, я пытался выплыть, пока окончательно не пришел в себя и не увидел, что всё еще нахожусь на своей кровати в казарме училище, а вокруг меня стоит и ржет целая толпа юнкеров второго года обучения. В руках у каждого из них были железные кружки, содержимое которых они не преминули вылить мне на голову или на кровать - куда попадет. Постель мгновенно превратилась в филиал Ладожского озера, и сам я сидел мокрый как мышь и лишь глупо хлопал глазами, ошарашенно глядя на гогочущих корнетов. Вероятно, они находили эту шутку невероятно смешной.
     Вылив все остатки воды на мою койку, юнкеры удалились на свою половину казармы, продолжая неудержимо смеяться. Проснувшиеся первогодки тихо хихикали со своих коек, поглядывая в мою сторону. Либо прикидывались спящими, чтобы не навлечь на себя гнев старших и не стать следующими жертвами. Я заметил, как Юнусов грустно покачал головой, глядя на меня. Григорий был добрым малым, но страх наказания не давал ему помочь мне или заступиться. Впрочем, мне это и не было нужно.
     Наконец, все разошлись по койкам, не считая нескольких юнкеров второго класса, которые всё еще устраивали в курилке филиал императорских конюшен. По крайней мере по звуку было нечто похожее. Я сел на промокшей насквозь кровати. Спать на ней не представлялось никакой возможности. Я обхватил руками колени и уставился в одну точку, чувствуя, как холод начинает пробирать меня до самых костей. Понимая, что у меня начинают стучать зубы, я сполз на подушку и попытался свернуться калачиком, изо всех сил стараясь не трястись и не шмыгать носом. Постепенно в казарме все уснули, и только я лежал, вглядываясь в темноту, убеждая себя в том, что это армия и ничего страшного не случилось. На войне может статься, что спать придется и вовсе на траве или на снегу, по пояс в ледяной воде какого-нибудь гнилого болота... Эти мысли не успокаивали и не придавали бодрости. Зато было ясно одно - от меня хотели избавиться, но я твердо решил, что не доставлю им такого удовольствия. Злость, кажется, помогла мне немного согреться, и уже под утро меня сморил недолгий сон, почти сразу же прерванный истошным воплем дежурного, объявившего подъем.
     Я проснулся в разбитом состоянии. Была одна хорошая новость - голова почти не болела, зато начало першить в горле и неприятно свербить в носу. Видимо, ночные купания давали о себе знать. На утреннее построение я явился в потрепанном состоянии, за что меня тут же отчитал вахмистр к явному удовольствию остальных юнкеров. После заутренней и завтрака у нас начались занятия, сперва теория, а потом практика. Теорию я слушал в пол-уха, изо всех сил стараясь не уснуть прямо за партой. К счастью, меня никто не трогал, и я кое-как с горем пополам дожил до обеда. После была конная выездка. Я, сидевший в седле с пяти лет, теперь пытался не свалиться с лошади - так сильно мне хотелось спать. Видимо, это чувствовала и лошадь, никак не желавшая слушаться. Впрочем, в итоге мне удалось совладать со своей кобылкой, носившей гордое имя Генриетта, и мы показали вместе даже несколько известных мне "трюков", заработав одобрение нашего учителя. Я даже почти проснулся и теперь еле заметно улыбался, решив, что с Генриеттой мы непременно подружимся. Всё время, пока шло занятие, за нами наблюдала небольшая группа "старших", у которых, вероятно, было слишком много свободного времени. Они что-то оживленно обсуждали, показывая в нашу сторону, пока их не разогнал кто-то из офицеров.
     Я заметил, что у Юнусова, в отличие от меня, дружба с лошадью не задалась. Несуразный Юнусов и такой же несуразный пегий конёк были просто созданы друг для друга, но никак не желали мириться. Наш наставник ругался, а Григорий ничего не мог поделать со строптивым коньком. Неожиданно, Гриша как-то неудачно ударил шпорами, и лошадь понесла, а он, как тряпичная кукла повис в стременах, рискуя жизнью. Думать было некогда. Я пришпорил Генриетту, которая довольная жевала осеннее яблоко, и помчался наперерез бешеному коню Юнусова. Все вопили, офицер чертыхался, а Гришка орал как резаный, пока я не поймал его пегое недоразумение за поводья и не остановил. В это же мгновение самого Юнусова подхватил подоспевший офицер. Я увидел, что к нам бежит красный от злости Мокин, матерясь, хуже пьяного сапожника. Досталось всем. И бледному как мел Юнусову, и нашему наставнику Воронцову, и даже мне, чтоб не лез, куда не следует. Всем выписали нарядов вне очереди и отправили сначала на ужин, а потом в казарму, запретив выходить оттуда до утра.
      После ужина мы все вернулись возбужденные и взбудораженные. Первогодки, забывшие, что мне объявлен бойкот, без перебоя трепались и хлопали по плечу. Так продолжалось, пока в казарму не вошли старшие корнеты. В комнате тут же воцарилась тишина, а от меня шарахнулись, как от больного чумой. Я покачал головой. Вид у меня был без сомнения неважный. Сказывалась бессонная ночь, драка и так некстати возникшая простуда. Я изо всех сил держался, чтобы не пошатнуться от усталости и кружащейся головы.
     Отчего-то мне стало невыносимо одиноко. Захотелось забиться в угол и пореветь там час-другой, как маленький мальчик. Захотелось, чтобы кто-то обнял и погладил по голове своей теплой рукой, как хотелось когда-то в детстве, когда я был совсем один в этом огромном и жестоком мире. Я научился справляться с такими горестями еще в восемь лет, когда твердо решил сбежать обратно в Кострому, но был пойман дядькой Гаврилой, у которого потом долго плакал на руках, пока не уснул. С тех пор я знал, что, кроме меня самого, мне никто в этой жизни не поможет.
     Я поднял голову и оглядел косящихся на меня корнетов, всем своим видом говоря, что не сдамся и не сбегу, подобно трусливому щенку, как бы они не старались.

+1

9

Их лермонтовский, второй взвод, помимо воли всякого теперь был на устах у всей Школы. Да что там, даже дворники обсуждали, как один барчук с кобылы свалился, переломался весь и на утро гроб повезут из церкви. Крестились при этом неистово и смотрели на кресты училищной церкви, шепча за упокой неведомого и не знакомого юнкера. Как бы там ни было, Мокин, а между корнетами просто Мамочка, вызвал к вечеру, после ужина и молитвы, Николая к себе. По серьезному виду и причесанным редким усам, напомаженным по моде, Любавин понял, что разговор будет серьезный.
- Юнкер Любавин по вашему приказанию прибыл, господин капитан,- звонко щелкнув каблуками, Николя вытянулся и затаил дыхание. Мокин Петр Федорович училищ не оканчивал, был из простых офицеров, прошедших русско-турецкую войну с отличием и ранением, но в силу своей "необразованности", не имеющим возможности прыгнуть выше головы. К своим воспитанникам относился строго, по отечески, не давая им спуска, но находя в себе порой силы снисходительно смотреть на многие выходки. "Шалости", как называл их литературно Мокин имели у него две степени. Тяжкая и невинная, которые он не забывал присовокуплять,  давая тем самым определение провинности юнкера в полной мере. На его плечи ложилось многое, может поэтому, от тяжести бремени служения государю и Отечеству, Мокин стал к своим пятидесяти годам тучным, лысым, но поворотливым. Бывший гусар в нем не хотел идти на покой, отсюда и выправка и пудра на красных щеках и молодецки подкрученный на парад ус. Уже выцветшие зеленые глаза смотрели на исправно подтянутого юнкера, который натворил нынче летом делом и чуть было не был отчислен. Если бы не вмешательство отца и кое-кого из куда более влиятельных людей, светил бы Любавину Кавказ. Петр Федорович за это недолюбливал Любавина, даром, что нашивки портупей-юнкера лично ему выдал, когда приказ зачитывали во взводе, смотрел на Николая сурово, словно давал некий испытательный срок.
- Что же это у вас во взводе творится, господин Любавин? Молодые ноги ломают, жизнями рискуют, а вам, как старшему по званию и дела нет? пригладив залысину, Петр Федорович аккуратно протер плешь платочком, солидно убирая батист обратно в ящик стола. В кабинете у старика было жарко, натоплено до духоты, еще и пахло пирогами, да домашней снедью, которую исправно носили лакеи из квартир офицера.
- Не могу знать, господин капитан! Наш класс, согласно учебному плану отрабатывал взятие барьера,- видеть что случилось, Николай не мог физически, занимаясь с остальными в другом конце манежа. Его захватил азарт, подстегнутый не шуточным спором с Турбиным. Взять хворостяную стену с десяти шагов, в лучшие времена брали и с пяти, но на Адвокате. Коняху в прошлом же году списали, стар был, спина провалилась и начал хромать на заднюю правую. Поговаривали, выкупили его выпусной класс, да устроили верному другу славную пенсию где-то в деревнях в имении у одного из бывших корнетов. Когда они уже обернулись на крики и шум, Любавин поднимался из опилок под одобрительный гомон однокашников. Задел задними, сильно потянув на себя, гнедая и взбрыкнула. Турбин прыгал бы следующим, но занятия пришлось прекратит тут же, едва Адашев сошел на землю. Смотрели ли по другому на новенького все, Николай не знал, но в среде кавалеристов очень важны были понятия помощи и взаимовыручки.
- Плохо, господин Любавин, очень плохо. Не уследили, а зацукать успели. Не отрицайте, я знаю ваши обычаи лучше вашего, почитай уж шестой год тут с вами нянькаюсь!- Николай привык, что Мокин в пылу может и по столу кулаком ударить и под арест определить на максимальный срок, но вот сейчас вздрогнул от неожиданности, ведь до этого не считал себя виноватым.
- Виноват, господин капитан,- спорить, возражать и уж тем более пререкаться не допустимо и бесполезно. У Николая от злости желваки заходили, сбилось дыхание и перед глазами выросла алая пелена. Несправедливо, он не виноват, пусть тысячу раз спросят и проверят. Как же сейчас хотелось кричать, рвать и стучать по столу, наравне с Мокиным.
- Это ваши товарищи по службе, ваша опора и не мне вам говорить, что война такие проступки не прощает! Сегодня лошадь, а завтра что? Из Невы всех вылавливать? Господи помилуй! - капитан быстро перекрестился, обернувшись к иконе спасителя, висевшей аккуратно за его спиной, чуть поодаль от портрета императора.
- Еще один проступок, господин Любавин и я не то что под арест вас отправлю, я переведу вас в третий разряд по поведению! Без отгулов на две недели! Свободны! - лакей зашел с пузатым самоваром, замешкался в дверях, но Мокин махнул, мол, заходи, пора чаевничать. Когда мимо Николая проплыл пузатый желтый бок, он рассмотрел в нем свое отражение. Вытянутый по струнке, не смеющий и слова сказать, глотающий все негодование, словно тот самый чай.
- Есть, без отгулов две недели! -дрогнувшим голосом вторил Николай, отдавая честь. Уже на лестнице он перегнулся через перила и выдохнул долго и глубоко, стаскивая шапку и вытирая лицо. От кабинетной духоты все лицо покрылось испариной, дурнота подступила к горлу. Вот чем Мокин брал всех юнкеров. Промаринует в своем кабинете час другой, тут не то что шелковым станешь, тут в ливретки запишут. Расстегнув верхние крючки, князь дотянулся до форточки и распахнул створку, высовывая нос на свежий воздух. Лицо и уши горели нещадно, но больше нестерпимо ныла ущемленная гордость.
- Кровати на место и на построение, героям награды раздавать, - вечернее, оно только взводное, тут внутри и решались все дела. И приказы по взводу зачитывал вахмистр. Николай тронул за плечо лежащего Адашева, осматривая горе-героя с головы до ног.
- У вас не здоровый вид, Адашев,- обвинять в своих временных несчастьях человека, который был вовсе к ним не причастен, Николай не видел смысла, считая это низким занятием. Он злился на Мамочку, но и Мокина можно было понять. Ему начальство расчесало гриву вдоль и поперек, еще не ясно, чем все закончится. А герой вон лежит, дуется, словно мышь на крупу.
- Вас приказом наградить хотят, сможете отстоять в строю? После я провожу вас до лазарета,- так нянька делала, когда Николай заболевал. Клала руку на его горячий лоб, щупала температуру и громко вздыхала, молилась. Тронув кончиками пальцев лоб, Любавин вместо молитвы присвистнул.
- Знатно мы вас искупали,- кровати меж тем двигали с каким то облегчением даже, хотя Толстой возмущенно прикриквал на первогодок, заставляя ставить ровнее и скрипеть меньше.

+1

10

Я предпочитаю мужество. Гениями сейчас хоть пруд пруди. А мужество — редкость.

     Я не успевал следить за меняющимися правилами. Еще утром со мной нельзя было никому общаться, сейчас же по распоряжению Любавина все с таким же остервенением, как и накануне вечером, тащили кровати обратно. Я успел заметить, что многие выдохнули с облегчением и лишь Бехтеев хмурился и копошился в своем углу. Счастливо спасенный Юнусов, которого отпустили из лазарета, сказав, что до свадьбы заживет, двигал свою койку обратно к моей энергичнее всех и практически сиял от счастья, приговаривая, что его отец теперь непременно мне подарит именную шашку самого Багратиона. Не знаю, на кой мне нужна была шашка Багратиона (или подаренная Багратионом). Скача по манежу на Генриетте, мне ею что ли размахивать?
     Все заторопились приводить себя в порядок и готовиться к вечернему построению, а ко мне подошел Любавин. Выглядел он, мягко говоря, не самым лучшим образом. Вероятно ему, как старшему по званию, влетело по самые помидоры от начальства. Я почувствовал легкий укор совести. Всё-таки, в какой-то степени, я тоже имел к этому отношение. Князь нахмурился и приложил ладонь к моему лбу. Я и безо всяких термометров мог сказать, что у меня начинался жар.
    - За что награждать-то? - удивленно поинтересовался я у корнета, когда он, наконец, убрал руку, - Разве я какой-то подвиг совершил? Я с пяти лет в седле, никакого тут подвига нет. Любой на моем месте поступил бы так же. Не смотреть же, как он убьется насмерть...
     Я пожал плечами и поднялся с кровати. Перед глазами предательски плыло и темнело, но я твердо решил не показывать виду. Заболеть в первый же день учебы было как-то стыдно даже. Как будто я специально хочу укрыться в лазарете от суровых будней юнкеров Николаевского Императорского кавалерийского училища. Я быстро оправился и убрал с лица надоедливые волосы, наскоро перевязав их бархатной черной лентой. Отстричь и весь разговор. Тут тебе не Европа с ее вольнодумческими веяниями, тут Русь-матушка.
     Минут через десять мы все стояли внизу перед главным корпусом на вечернем построении. Всё это время я никак не мог отделаться от мысли, что кто-то просто прожигает меня взглядом, но вертеться по сторонам не смел. Я почувствовал, что щеки мои пылают огнем, то ли от пристального взгляда, то ли от поднявшейся температуры.
     Вахмистр зачитал приказ. "Послужил достойным примером...", "мужество и благородство...", "за проявленное...", "во славу царя и Отечества..." и так далее, и тому подобное. Юнусов, стоявший рядом, легонько тронул меня за руку, когда по взводу грянуло троекратное "ура". Поручику Воронцову тоже объявили благодарность, но по его взгляду было понятно, что еще одна подобная выходка, и он всех нас закопает живьем в землю. Возможно, прямо в манеже.
     Когда нам разрешили разойтись, несколько старших юнкеров вполне добродушно похлопали меня по плечу, прежде чем уйти обратно в казарму. Я покорно дождался корнета Любавина, который обещал проводить меня в лазарет. На этот раз я решил обойтись без споров и ненужных ссор. Юнусов настаивал на том, чтобы пойти с нами, но мгновенно растворился в воздухе, стоило только Любавину глянуть на него. Мы же с корнетом медленно двинулись в сторону медсанчасти, оба сохраняя молчание, нарушить которое решился я первым.
    - А я вас вспомнил, - Любавин удивленно приподнял бровь, стоило мне только заговорить, - Вы бывали у нас дома со своим отцом. Мне тогда лет десять было, кажется. Не помните? - я еле заметно улыбнулся, - На Введенской. В доме еще такие флигелёчки смешные, зеленые, - по растерянному лицу Николая было понятно, что он не помнит, - У меня была такая смешная игрушечная собака с одним ухом. Вы еще обещали ухо починить, но вместо этого оторвали второе, - воспоминания детства отозвались каким-то теплом в сердце и я вновь улыбнулся, - Я очень тогда расстроился, а вы мне пообещали живого щенка...
     Я замолчал, мысленно унесенный куда-то далеко, в беззаботное детство, где главными нашими проблемами были оторванные уши у игрушечных щенков да упавшие на землю леденцы, которые теперь нельзя есть, потому что иначе нянька заругает. Я тяжело вздохнул и вновь посмотрел на Любавина. Глаза у него были удивленно-лукавые, как будто смотрит на тебя и что-то такое подозревает - уж не врешь ли ты, брат, часом. А еще такие бездонно-карие, как тот кофе, что отец любил пить по утрам и к которому я так и не смог пристраститься.
     На моих губах вновь заиграла улыбка, потому что я опять кое-что вспомнил, не менее веселое, чем случай со сломанной игрушкой.
    - В вас Маша была влюблена, - хитро прищурившись, заметил я, - И Таня тоже. Помню, что, когда вы с отцом уехали, они из-за вас ссорились. В одиннадцать лет вы были очень завидным женихом.
     Наконец, я заметил, что лёд карих глаз постепенно начал таять, и Любавин тоже заулыбался. Улыбка ему очень шла, как идет вся эта военная форма и выправка. Не зря его когда-то так ревностно "делили" мои сестры.
    - Жаль, что вы больше не приезжали. Сёстры скучали, - я ехидно усмехнулся. - Да и я ждал своего щенка.
     Мы почти дошли до лазарета и остановились возле его крыльца. Вероятно, князь раздумывал, идти ли со мной внутрь или отправить сдаваться докторам на расправу одного. Я отмахнулся, мол, идите, я тут как-нибудь сам справлюсь, и уже было повернулся, чтобы подняться по ступеням. Мне удалось сделать только один шаг, прежде чем в глазах вновь потемнело, как и накануне в казарме, и я понял, что начинаю медленно оседать прямо на землю. Последнее, что я успел почувствовать, как чьи-то руки подхватили меня, не давая упасть. Дальше была темнота.

+1

11

Николай был откровенно горд, может и повздорили они с самого начала с Адашевым, но ведь служба службой, да и характер у князя не сахар. Без сомнений, тот набрался вольностей за границей, теперь же, в строгих правилах и под каждодневным надзором туго ему придется, даром, что жил где-то на чужой стороне. Офицеры не посмотрят на твой французский, да на твое умение стихи писать. Улыбнувшись чему то своему, Любавин слушал в пол уха в строю слова приказа, вспоминая, что сам совсем недавно рисковал и жизнью и положением семьи ради паровых машин, поездок и кораблей. Это не прихоть, не каприз, на все воля Божья, приходят на землю такие вот Адашевы или Любавины, несут людям свои желания, а миру оно и не надо вовсе. Отец Алексий говорит, что на все воля Божья, так может и правда то смирение и полная отдача службе и есть пусть, начертанный Господом для Любавина?
А после построения Любавин, как и настаивал, вызвался лично сопроводить героя до лазарета. К тому времени Даниил Романович выглядел не лучше тушки вчерашнего гуся, пролежавшего на солнцепеке по ротозейству кухарки. Обещав друзьям скорое возвращение и сославшись на процесс воспитания подопечного, Николай с чистой совестью теперь вышагивал рядом, порой поглядывая на золотой кругляк ордена. Адашему шла форма, не в той щегольской манере, которой обязаны все кавалеристы, он ее носил, а с каким то молчаливым достоинством, без бравой лихости и неудержимого безрассудства.
- А я думаю, от чего мне фамилия ваша знакома, гадал и бранил себя за короткую память на лица! - воспоминания нахлынули теплой, согревающей волной. Год разницы не делал в воспитании мальчишек отличия, но оставшийся вдовцом отец решительно вознамерился избавить сына от материнской мягкости, рано забрав игрушки. Все до единой, а Николаю так не хватало солдатиков и медведя с глазами-пуговицами. Сладкое, беззаботное и солнечное детство, матушка варила малиновое варенье и первым дегустатором непременно был Николя, набегавшийся и уставший, он хлебал прохладное молоко из огромной кружки и заедал свежим хрустящим хлебом с вареньем.
- Как развела нас судьба! Безжалостно, на бесконечный срок. Друг мой, я корю себя за оторванное ухо вашего друга,- ему пришлось встать, настолько эмоции переполняли Николая. На щеках вдруг вспыхнул румянец, разве бывает что-то слаще, чем возможность прикоснуться к былому?
- О, да. Я отчетливо помню, как утащил одного вислоухого из отцовской псарни в первый же день нашего прибытия в имение. Он был слишком похож на вашу игрушку,- заулыбавшись, Николай потер переносицу, явно отгоняя прочь что-то совсем постыдное.
- Я спрятал его в коробке под кроватью, поил молоком, пока горничная не обнаружила ваш подарок, когда убиралась. Ох и досталось же мне тогда ,- придерживая осторожно под локоть Адашева, Николай замолчал, насупился, словно тема коснулась чего  то не слишком приятного. Кое как подбирая слова, он признался:
- Я их помню. Красивые, воспитанные и такие открытые. К сожалению, отец счел мои визиты не возможными, более того, расхолаживающими и ум, и  сердце Он отдал меня в кадетское училище, - хмурясь еще сильнее припоминал Николай годы своей юности, проведенной в казармах и строю. Нет, он не жалел, но исподволь всегда желал для себя лучшей судьбы, так и не смирившись до конца с волей отца.
- А что же вы, Даниил Романович? Наскучила заграничная жизнь? - тихо спросил Николай, но вместо ответа получил весьма занимательное представление. Вновь приобретенный друг из юности внезапно потерял сознание, упав в обморок на пороге лазарета. Николай только и успел поймать его под руки, но Адашев оказался не дамой, легкой и невесомой, откормился на заморских харчах, а потому был осторожно расположено у дверей лазарета.
Подоспевший на шум и возню дежурный быстро скрылся где-то в больничных недрах в поисках фельдфебеля.
- Да вы весь горите, друг мой...не хорошо это, только бы не чахотка,- виновато проговорил Николай, щупая щеки и лоб бледного Адашева. Тот стал выглядеть совсем плохо, чем сильно перепугал Любавина. Не приходилось ему ни разу видеть больных так близко, да и ухаживать за ними тоже. А тут фельдфебель попросил донести с дежурным юнкера до кровати и раздеть, пока греется вода и все готовиться к осмотру.
Николай исполнил все исправно, стащил китель, штаны и сапоги, аккуратно сложив рядом на стуле. В белом исподнем Адашев вовсе стал похож на пациента лечебницы какой, только щеки неестественно румяные и губы сухие. Капитан Борис Аркадьевич Фрунзе был хорошим врачом, добрым и терпеливым. Соблюдая все заветы, врачевал он и душу добрым словом и тело - пилюлями. За год своей учебы Любавин дважды оказывался в лазарете. Первый раз горло настолько заболело, что говорить не смог. А во второй раз уже весной ранней, наелся сосулек и слег с жаром, но быстро оправился.
- Свободны, господин корнет. Дальше я сам,- решительно заявил Борис Аркадьевич, располагая на соседней койке трубку, полотенца и таз. Николай помедлил, не уходил, ощущая себя виноватым, но встретился было с взглядом врача и тут же вышел за дверь. Глупо вот так стоять под ними и караулить, но кто же, как ни Любавин нынче в ответе за друга из детства? Прислушиваясь, он не мог различить ничего, что творилось там, за створками дверей, а потому скоро бросил это бесполезное занятие и сел на подоконник окна, стекла которого смотрели во дворы училища. Небо хмурое и серое посыпало мелким дождем, листья всех оттенок желтого полетели куда то к Неве.  Вздохнув, Николай подождал еще минут сорок, пока не стали зажигать свет в коридорах и на лестницах и не прогремел отбой.

+1

12

Тонкий ломается лёд -
Кто-то под окнами ходит.
Что-нибудь произойдёт
Или уже происходит...

     Я очнулся от противного запаха аммиака прямо у себя под носом и тут же отшатнулся, закашлявшись. Перед глазами проплыли цветные картинки, как камушки в калейдоскопе, и чей-то незнакомый голос позвал меня по имени. Я лишь подслеповато щурился и вглядывался в разноцветную размытую даль. Однако, спустя пару минут, картинки начали приобретать отчетливые очертания и вскоре зрение вернулось ко мне в полной мере. Седоватый доктор с аккуратной бородкой и в пенсне обеспокоенно вглядывался в мое лицо и чуть похлопывал по щеке, пока я протестующе не замотал головой.
    - Ну, слава Богу! Напугали вы нас, батенька, не на шутку. Почти два часа не приходили в сознание. Я уж боялся, что и не очнетесь, - доктор посветил мне в глаза маленьким фонариком, от чего я зажмурился и недовольно свёл брови, - Сколько пальцев показываю?
     - Три. Пожалуйста, не сообщайте отцу, - я лихорадочно вцепился в руку доктора, - Ничего же страшного не случилось, правда? А я непременно поправлюсь.
     Ощущение страха мгновенно овладело мной. Нет, это был не тот страх, когда боишься упасть с лошади или потрогать хищного зверя. Это был страх разочаровать, не оправдать доверия. Всю свою сознательную жизнь, с момента, как я попал в дом князя Адашева, я только и делал, что пытался заслужить его любовь и уважение. Я был самым милым и послушным ребенком, какого вообще только можно себе представить. Я старался учиться лучше всех и выполнять все прихоти своего родителя - рано оказался в седле, рано взял в руки шпагу, обучаясь фехтованию, научился играть на фортепиано и успешно давал домашние концерты вместе с сестрами, даже немного освоил скрипку. В общем, делал всё, лишь бы заслужить хоть немного одобрения со стороны своего отца, отчаянно пытаясь завоевать его любовь. Не знаю, любил ли меня когда-нибудь Роман Дмитриевич по-настоящему, но он всегда требовал какой-то особенной вышколенности, идеальности во всем. Совершая любое действие или поступок, я должен был в первую очередь задумываться о том, чтобы не опозорить фамилию. И сейчас, если отец узнает, то он непременно расстроится, решив, что я нарочно симулирую, лишь бы не учиться.
    - Как же не сообщать, если вы тут чуть Богу душу не отдали? - доктор отцепил мою руку от своего запястья, - Ну, ладно, подождем до утра. Если станет лучше, то не будем сообщать, так уж и быть.
    Я немного успокоился и откинулся обратно на подушку. Рубашка на мне была насквозь промокшей от пота и теперь неприятно липла к телу, но у меня не осталось никаких сил, чтобы снять ее, а просить об этой услуге доктора я не смел.
     - А вы не знаете, где корнет Любавин, который привел меня сюда? - после небольшой паузы снова спросил я, пока врач возился с какими-то своими бумагами, видимо, заполняя мою медицинскую карту, - Это ведь он меня привел? С ним всё в порядке?
     - Привел? - доктор усмехнулся, отвлекаясь от своих записей, - Да вас, батенька, сюда волоком притащили без чувств. Но вы правы, Любавин вас и притащил, - увидев мой обеспокоенный взгляд, доктор добавил,- А что с ним станется? Дрыхнет, поди, в сенях. Я ему велел прочь уходить, а он уперся и ни в какую. Буду, говорит, дожидаться, пока мой друг придет в себя, - лекарь снова усмехнулся.
     - Так и сказал? - мои губы тронула едва заметная улыбка. Возможно, доктор преувеличивал, чтобы сделать мне приятное, однако, мне было радостно услышать, что Любавин назвал меня своим другом.
    - Так и сказал, - пожал плечами наш Эскулап, - Позвать его что ли?
    Я тут же начал кивать головой и даже попытался подняться с постели, пока доктор не прикрикнул на меня. Он высунулся в коридор и окликнул дежурного, попросив позвать корнета Любавина, если тот еще не ушел. Через минуту в комнату влетел Николай, взъерошенный и обеспокоенный. Вероятно, доктор был прав и он действительно задремал, дожидаясь вестей о моем самочувствии.
      - Недолго, - на ходу бросил доктор и удалился куда-то за ширму, оставляя нас с Любавиным наедине. Я виновато потупился, когда корнет осторожно сел на табурет возле моей койки.
      - Простите, Николя, что заставил вас нервничать, - я вдруг понял, что назвал корнета по имени, не имея на то никакого с его стороны разрешения и тут же вспыхнул,- О, прошу меня простить великодушно, корнет. Я, видимо, еще недостаточно пришел в себя... У вас ведь не будет из-за меня проблем? Доктор говорит, что жар спал и если утром мне не станет хуже, то он меня отпустит.
      - Даже не мечтайте! - крикнул врач из-за ширмы, - Не раньше, чем через три дня. Вы еще скажите, где вас угораздило так простыть?
      - Да я уже был немного простужен, а тут не топят пока что в казарме, вот и... - начал было оправдываться я, внимательно глядя в глаза Николаю.
    - Ну, допустим, Мокину я передам, чтоб топили. Мне тут полный лазарет юнкеров не нужен, - доктор вышел из-за ширмы и встал возле моей кровати, тоже внимательно глядя на Николая, - А вы вот мне лучше скажите, почему у него губа разбита и на шее следы удушения, а? Тоже от отопления плохого?
       Я замахал руками и начал отчаянно протестовать, уверяя, что просто поскользнулся и упал с лестницы, что многие это могут подтвердить. Ну, вот такой я неосторожный. Всё у меня не слава Богу - то упал, то заболел. Но судя по взгляду доктора, кажется, его это не убедило.
     - Стыдно должно быть, корнет, - на последок бросил доктор, обращаясь к Любавину, и снова оставил нас наедине.
      Я виновато пожал плечами. Мне было очень неприятно, что Николаю досталось ни за что, просто потому что он был старшим. Я осторожно коснулся пальцами его ладони и чуть сжал руку.
    - Простите, я приношу одни несчастья...

+1

13

Как же это сложно, как неимоверно тяжко делить обязанности в своей жизни с личным. Теперь он стал понимать отца, всегда стремящегося найти баланс между семьей и работой, долгом, хотя последнее перевешивало. И теперь Николай понимал, почему. Вне всякого сомнения, та буря, что поднялась в душе у молодого Любавина, была вызвана непримиримым, отчаянным желанием быть с Адашевым, чего бы это ему не стоило, и в то же время здравый смысл подсказывал князю, что это лишь прихоти детства, не имеющие ничего общего с действительно взрослой, полной ответственности жизнью. Как он может оставить свой пост, свой взвод и роту, пустив ежечасные дела на самотек, доверив важное и не столь кому то другому? Вот так запросто, всего лишь на день, а совесть уже клокочет и изводит на изжогу. Он послал лакея за яблоками, алыми, сочными, хрусткими и еще пахнущими садом, а следом же приказал заглянуть в кондитерскую, закупить пирогов для больного. Пусть думают и говорят, что угодно, Николай даже приготовил обличительную речь, в которой не поленился сравнить себя с Александром Великим, который придавал дружбе с Гефестионом огромное значение, эта же связь породила не только крепкие узы до гробовой доски, но и бесчисленное множество ратных подвигов. Насчет подвигов Николай был бы не против, но сама мысль о гробовой доске вызывала тревогу. Но речи не понадобилось, весь второй курс, ощущая себя виноватыми в болезни юнкера Адашева, пожелал скорейшего выздоровления новенькому, насобирав корзину сладостей от баранок до припасенного кем-то хереса, который бережно укутали на дно корзины в полотенца. Аромат сдобных, румяных пирогов сводил с ума, желудок предательски урчал на весь темный рекреационный зал, напоминая о пропущенном ужине. Любавин неловко поправил салфетку на корзинке, вспоминая следом это лето, пироги в вагоне от незнакомки и путешествие из Москвы в Петербург. Странная, хитрая судьба, уводящая тебя, блудливого сына в чащу жизненных событий, но то и дело выводящая на нужную поляну с наградой. Друг. И помыслить нельзя было, что у Любавина будут друзья. Толстой - совсем другое дело, этот беззаботный весельчак, выбравший себе гусарский полк, полностью оправдывал собой представление о беззаботных, неунывающих и разгульных усачах в кирасирах, не жалеющих ни о чем. Пронесет ли Толстой дружбу через года, Любавин сомневался. Да, останется между ними прочная нить, все таки хлебали кашу из одного котла, но и только. А вдруг Адашев согласится пойти в уланы? Загорелись щеки, Коля прильнул лбом к холодному стеклу, забравшись на подоконник и притаившись от дежурных. Не положено сидеть, не положено следом думать, что же будет дальше с ним и Адашевым. Детская, пусть и короткая, дружба самая сильная и врезающаяся в память навсегда. Тем ценнее и дороже кажутся люди, сумевшие пронести ее в своем сердце до отрочества и юности, а может и дальше. Николай размечтался, отчаянно представляя, как оба они, по старости генералы, будут приезжать друг к другу в имения, сватать своих детей и вспоминать о славной школе, о тех годах, когда полк стал им второй семьей. Защемило сердце, приятно, с истомой. Надо рассказать после Адашеву все, ну или почти все. Он и не заметил, как прозвучал отбой, а за ним явился дежурный по лазарету. Пирожки остыли и может уже были не такими вкусными, но аромат не утратили, Коля проверил лично, перед тем как войти в лазарет. Тепло, белое и чистое все кругом настолько, что Любавин растерялся, держа корзинку с подарками у груди. Он стоял перед врачом, краснея и не смея открывать рта. Не положено отчитывать обычному фельдфебелю юнкера, не по чину и статусу, да только прав был Борис Федорович, тысячи раз прав и бил он этой правдой всякого, кто поступал не по чести. Красные уши Любавина сравнялись в цвете с пагонами, он буркнул в корзину:
- Виноват,-   и умолк, надеясь на милость и народную мудрость, что снаряд в одну воронку два раза не попадает.
Когда они остались наедине, Коля сгрузил свою ношу на тумбочку, подвинув различные пузырьки и притирки. От Адашева пахло камфорой и лекарствами, выглядел он не важно, но не бредил и жар отступил, что не могло не радовать.
- Мы все отстояли вечернюю по вашему здоровью, Даниил Романович,- горячая рука коснулась его руки и Николай забыл все то, что хотел сказать минутой ранее. Его язык непослушно прилип к небу, а мысли тотчас превратились в овсянку, что давали утром в столовой.
- Я пообещал в воскресенье все службы выстоять, только бы вы оправились...испугался. Вы простите меня и нас Бога ради, не со зла все, - ляпнул Любавин, не убирая руку и рассматривая свои пальцы в чужих. Тепло, спокойно, но в то же время сладко-тревожно, словно они опять очутились в доме Адашевых и пытаются нашкодить. Взрослые где-то совсем рядом и могут их застать, но запретный плод так сладок.
- Не говорите так, на все воля Божья. Будет нам урок. Вы только поправляйтесь, налегайте на пирожки, яблоки. Самые лучшие и сладкие, мед с...хересом,-  Николай перешел на шепот, пока доставая из корзины снедь и вручая в одну руку больного яблоко, в другую пирог.
- Поправляйтесь и ... месяцы до присяги, а я смею  вас просить остаться,- проглотив робость, Николай нахмурил брови, словно вспоминая главное за чем так сюда рвался. - Вас не будут трогать, пока я лычки ношу...не тронут.

+1

14

Друг Детства навсегда становится единственным вашим другом, ибо ему нет дела ни до своей выгоды, ни до ваших достоинств. Ему плевать на Преуспеяние и на Преклонение перед Более Достойным — два стандартных критерия дружбы взрослых…(с) Роберт Пенн Уоррен

     Дружба — не игра. Это не просто слово. Она не начинается в марте, а заканчивается в мае. Это завтра, сегодня и каждый день. Нельзя «завести» друга. Нельзя подружиться с человеком по указке, как приготовить гречку по-купечески, следуя инструкции в поваренной книге. Друг - это человек, который знает мелодию твоего сердца.
     Когда тебе уже восемнадцать лет, ты находишься в том возрасте, когда прошли времена так называемой дружбы "взахлеб" в третьем классе гимназии, когда друзьями становились после одной игры в салки. Сейчас ты выбираешь друзей тщательнее, а соответственно и сложнее сойтись, с кем бы то ни было. И самое главное, что с возрастом это делать будет всё сложнее и сложнее.
     Я внимательно проследил за тем, как Николай выгрузил из принесенной с собой корзины разные лакомства. Ко мне в руку мгновенно перекочевало огромное румяное яблоко, пахнущее жарким летним солнцем, на котором наливался его бочок, а также большой теплый пирог, который так и просился в рот. На мгновение я даже подумал, что, оказывается, быть больным не так уж и плохо, если мне и дальше будут таскать в лазарет разные вкусности.
     - Тут и херес даже? - так же шепотом переспросил я, видя, как Любавин выуживает бутылку со дна корзины, - А нам за это ничего не будет? - я тихо засмеялся, но тут же согнулся от приступа кашля, - Простите...
     Николай смотрел на меня озабоченно и явно всерьез переживал за мое здоровье. Хотелось как-то успокоить его, поэтому я неожиданно сильнее сжал его ладонь в своей, чувствуя, какая она горячая, несмотря на сентябрьскую прохладу за окном. Мы замолчали на какое-то время сразу оба, и я поймал себя на том, что, как под гипнозом, поглаживаю длинные пальцы Любавина, а он просто смотрит и не отдергивает руку. Первым спохватился я и, густо покраснев, убрал свою ладонь от ладони Николая. Через мгновение смутился и он, снова пряча взгляд где-то в районе принесенной корзинки.
     - Простите, Николай Анатольевич, -  в очередной раз за вечер принялся извиняться я, - Видимо, я всё еще не в себе. Не ведаю, что творю, и... - я вновь замолчал и занял руку пирогом, чтобы больше никуда ее не сунуть, - Ох, что же это я... Вы, наверное, есть хотите? Угощайтесь, Николай Анатольевич! - я схватил один из пирогов, перемещенных на мою прикроватную тумбочку, и вложил его в руку протестующего Николая, заверив, что отказа я не приму. А так как я больной, то меня нельзя волновать и огорчать. После недолгого протеста корнет всё же смирился, и мы на какое-то время отвлеклись на жевание.
    - Неужто, корнет, вы решили, будто я испугался? - наконец, спросил я, слегка улыбнувшись, - Полноте, я не держу зла ни на вас, ни на ваших товарищей. Перестаньте корить себя. Я просто... Еще не всё знаю и понимаю. Думаю, вы осведомлены о том, что я не заканчивал кадетских классов. Я почти три года провел в Германии и учился там. Честно говоря, решение связать свою судьбу с военной карьерой до сих пор для меня является несколько неожиданным и....
     Я вновь запнулся. Не хотелось вот так сразу выплескивать на Николая груз своих проблем. Идея поступления в Николаевское кавалерийское училище принадлежала отцу, а не мне. Сам я, пожалуй, не решился бы связать свою судьбу с военной службой. Но корнет Любавин, узнав это, вполне мог подумать, будто я трус, поэтому я решил пока предусмотрительно молчать. На самом деле мне было стыдно. Стыдно, когда тебе восемнадцать лет, а ты еще толком не знаешь, чем бы хотел заниматься по жизни. Годы, проведенные на чужбине, не прошли для меня даром. Там, в Германии я твердо усвоил одно - человек должен трудиться, и именно в этом есть наше высшее предназначение. Армия - это тоже большой и почетный труд. Но подходит ли он мне? Вот в чем вопрос.
     - Я никуда не уйду, - шепнул я, видя всё еще обеспокоенное лицо Любавина, - И я рад, что мы снова с вами встретились.
     В это время в комнату снова вошел доктор и сказал, что Николаю пора в казарму, если он не хочет проблем, а больному, то есть мне, нужно отдыхать. На прощание мы вновь горячо пожали друг другу руки, и я одними губами прошептал "До завтра", после чего Борис Фёдорович всё-таки вытолкал Любавина из лазарета, предварительно изъяв с моей тумбочки бутылку хереса, пробурчав что-то вроде "Этого еще не хватало".
     Оставшись наедине с собственными мыслями, я улыбнулся. Я не держал зла на доктора за отнятое вино, и даже был бы не против, если бы он выпил его за мое здоровье.
      Я прикрыл глаза. Начало учебы выдалось слишком насыщенным. Драка в первый же день, обретение наставника, который оказался другом детства, бойкот, проделки старших юнкеров, спасение Юнусова, награждение перед всем взводом и, наконец, так не кстати приключившаяся болезнь. Эмоции захлестывали меня, хотя теперь я был почти полностью спокоен. Я почувствовал, что проваливаюсь в сон, убаюканный чем-то ласковым и теплым, наполненным счастливыми образами из безоблачного детства. Последнее, что я помнил, была теплая рука Николая Любавина, сжимающая мою ладонь.

+1

15

Адашев все извинялся и извинялся, словно это он виноват во всем, а не группа оголтелых молодцов, решивших искупать тщедушного новичка по старому обычаю. Николай улыбался и молчал, не успевая отвечать быстрым фразам или не думая, что они нуждаются в ответе. Ел пирог с аппетитом и молчал, думая устало о своем, разглядывал розовые от температуры щеки друга и вздыхал, не к месту вспоминая похороны дочери соседей, юной Екатерины, почившей от лихорадки позапрошлой зимой. Как же быстро для них двоих летит время, как безжалостно оно высекает из памяти мельчайшие детали и крохотные события. Он позабыл его в череде дней, одинаковых, казарменных, даже если и обещал сам себе помнить, то вышло иначе. Могло ли статься так, что служба свела бы их позже? Любавин тяжело вздохнул, могло ли так статься, что такой расклад был бы лучшим? Да. Он не лгал себе, сейчас пытаясь разобраться в потоке мыслей и чувств. Год пролетит быстро, не станет юного и взбалмошного Любавина, а выйдет из стен Школы офицер, исполненный любви к государю и Родине, степенный и бесстрашный. Тут Любавину подумалось, что только война закаляет человека, делает из юноши мужчину. Война и общество вокруг из честных, бесстрашных и верных долгу солдат. Как в далеком уже 1812 году, после которого целые поколения вырастали на примерах отцов и братьев. Тут хочешь не хочешь, сделают из тебя воина. А он что? Николай нахмурился, прогоняя повисший в голове вопрос. Не к месту оно, не вовремя. Ему в церковь утром надо, свечку ставить и просить отца Федора, чтобы прочитал за здравие за раба Божьего, Даниила.
- Это хорошо, - рассеянно проговорил Николя, потирая рукой с яблоком лоб. Не выкраивалось, как ни прикладывай, у него в этой жизни быть рядом с друзьями. Год. А после? Если батюшка начнет настаивать на женитьбе, тогда и вовсе пиши пропало. Любавин потерял аппетит, отложил яблоко в сторону и проговорил:
- Я в уланы прошение подал, - проглатывая пирог, обронил Николай, вставая с кровати. В лучшем случае, этот год они проведут почти вместе, встречаясь на репетициях, в учебных классах так редко, что по пальцам можно пересчитать. Николя покусал губы, оправился, почему то сильно смущаясь. По пальцам, которые до этого гладил Адашев, словно угольки скакали, обжигающие и резвые. Не хотелось лишаться этого тепла, ласки, как то непонятной и нужной. Не важно от кого, Любавин на мгновение захотел положить голову на колени Адашева и бесконечно долго говорить, жаловаться, не боясь показаться слабым, не достойным. Говорить без умолку, взахлеб, может пару раз всплакнув о маменьке, о своей опостылевшей судьбе, затолкавшей его в рамки военной службы.
- Отца дома почти никогда нет, но я ему напишу, он обрадуется сильно, если вы в гости к нам зайдете на обед. Я покажу свои чертежи...я же инженером мечтал стать, а вышло...вот,- он обвел глазами стены лазарета, обозначая тем самым свое положение и статус, а после опять сел, не решаясь так вот запросто покинуть общество Адашева.
Он так и просидел до темноты, когда за окнами уже и фонари зажгли и последние ямщики стали проезжать редко, с гулким шумом и окриками. Лай дворовых собак сменился кое где воем и одиноким ржанием лошадей. Николай сидел и не сводил взгляда с задремавшего юнкера Адашева, густые ресницы которого дрожали  во сне.
- Выздоравливайте, князь,- шепнул Николай, поправляя одеяло и вставая осторожно с теплого места. Осень на дворе стояла иная. Другая. Не похожая на все прежние девятнадцать. Николай это ощущал.

+1


Вы здесь » Петербургское дворянство » Архив игры "Дворянской жизни" » 01 сентября 1885 года. О доблестях, о подвигах, о славе...©