Особому отделу Департамента полиции требуется сослуживец, Молчанов Алексей, коему будут рады Анатолий Любавин и Владимир Самойлов.
_________
Николаю Васнецову, вице-градоначальнику Санкт-Петербурга, будут очень рады жена, Софья Васнецова, и брат, Александр Васнецов.
Анатолий Любавин
Почётный модератор и историк
Александр Васнецов
Создатель проекта, организатор
НИК
текст
НИК
текст
НИК
текст


Имеем честь сообщить, что антуражно - исторический проект Дворянская жизнь вновь открыт, и приглашаем принять участие в нашей игре, посвящённой временам правления Александра III Миротворца.

...Поэтому я поставлю принципиальное условие, - он сделал на это упор, - вы возвращаетесь на службу, а я помогаю вам выкрутиться с судебной тяжбой...
_____________
05.08.1884. Любезный сударь, возвращайтесь на службу.
Действительный тайный советник Любавин Анатолий Петрович узнал о трудностях своего бывшего подчинённого и предложил свою помощь. Разумеется, не безвозмездно. Талантливый сотрудник должен окончательно и бесповоротно вернуться на службу в Особый отдел.
- Для Вас я – не душечка, - тихо произношу, чтобы слышал меня только супруг, сжимая ладонь в кулак. Возможно, слишком грубо получилось, но так оно и есть...
1883 год 05 сентября. Ничто так не портит отношения, как их отсутствие.
Если к 1885 году в семье Самойловых всё хорошо, у них растёт сын и они любят друг друга, то 2 года назад, когда они только поженились, Виктория Самойлова буквально ненавидела своего мужа, поскольку её выдали замуж, совсем не спросив её согласия.

Дворянская жизнь

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дворянская жизнь » О героях нашего времени » 06.05.1884г. Хоть, право, я не дуэлянт (с)


06.05.1884г. Хоть, право, я не дуэлянт (с)

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Вставляем картинки. Либо персонажей, либо изображение в тему.

Участники:
Владимир Самойлов, Виктория Самойлова.
Сюжет:
Более полугода холодного молчания между супругами Самойловыми заканчиваются самым неожиданным образом.

0

2

Я еду на этот самый бал-парей совсем не развлекаться. Вообще, это просто повод потолковать со своими соседями - помещиками о ценах на зерно, на овёс, послушать дельных советов, пока их (и моя тоже) благоверные забывают обо всём на свете во время вальса с офицером из проходящего мимо уездного городишки полка. Моя дражайшая половинка, конечно же, не пожелала оставаться дома, и потому в крытой двуколке, доставшейся мне ещё от отца, мы ехали вдвоём, не глядя друг на друга. Я уже привык к подобной "идиллии" в нашей жизни, и, если бы не мои убеждения, что, женившись, прилепись к жене и никаких разговоров, давно бы загулял, завёл бы содержаночку. То, что у нас стерпелось да не слюбилось... да о чём тут рассуждать? Дела идут. Земли вспаханы. Я оказался грамотным управляющим, хотя пришлось и нелегко, особенно зимой. И сейчас забот много. Но я уверен, что справлюсь и в дальнейшем дела пойдут ещё лучше. Пришлось помочь нашим мужикам, кому тёсом, кому то я позволил охотиться в моём лесу, кому то подсобил со скотиной... и скоро мне понадобится, я так думаю, управляющий.
  А, к чёрту сейчас думы о делах. Успею ещё наговориться, пока моя душечка, которая не терпит, когда я к ней так обращаюсь, будет вспоминать Петербург во время танцев. Мы уже подъезжаем, я вижу, как у клуба собрались различные экипажи. Полк сейчас расквартировывается, а скоро загремит полковой оркестр. Я помогаю спуститься Виктории, она уходит в большой зал, я нахожу себе собеседников. Мне интересны буквально пара человек, таких же помещиков, как я сам. Остальные обитатели уездного города, пришедшие на этот бал, мне неинтересны. Секретари, коллежские асессоры, казначеи, надзиратели и другие чиновники как то даже похожи друг на друга, словно образ жизни накладывает один и тот же отпечаток на человека. Весь их досуг - водка да карты. В обществе нашёлся ещё интересный собеседник, отставной полковник, тоже помещик, пришедший со своими двумя дочерьми. "А, так это ваши земли чуть восточнее моих. Знавал я вашего отца". В скором времени мы нашли общие темы для разговора, я пообещал представить супругу, как только она появится, мне представили его дочерей.
  За разговорами мы и не заметили, как начался бал. Я многое успел узнать, как надо правильно вести себя с мужиками, отметил про себя свои ошибки, допущенные по неопытности. В зале начали танцевать мазурку, мы с полковником успели пропустить по две рюмки водки, закусить солёной рыбой. И решили пройти в зал.
  То, что я увидел, явно требовало моего вмешательства. Напротив Виктории стояли двое молодых смеющихся офицеров, сама же Виктория стояла и явно готовы была разрыдаться. Подхожу ближе, спросить, что происходит, и слышу...
  Нет, как бы холодно не относилась ко мне моя жена, шутки сомнительного качества над ней я произносить не позволю.
  - Господа! - Мой голос прогремел на весь зал. - Вы оба мерзавцы! Я вас вызываю!
  Вызов прозвучал при всём зале. Офицеры попробовали было сказать пару насмешливых фраз о штатском, но я тут же в резких тонах обвинил их в трусости, и дуэль было решено провести сейчас же. Мы вышли во двор, мне даже одолжили офицерскую саблю. Я горел наказать наглецов за их слова о моей жене, они горели не менее сильным желанием показать мне, что бывает за то, что каждого из них я назвал трусом. Встаём напротив друг друга, вокруг нас собрался народ. Я, конечно, уже какое то время не держал в руках оружия, но рука моя всё ещё тверда, и потому уже через минуту один лежит на траве, зажимая рану в плече, второй, стиснув зубы от боли, держится за предплечье, до которого я достал остриём. А я подзываю к себе Викторию.
  - Господа, я жду извинений! И не мне, а моей жене.
  После того, как раненый в предплечье произнёс фразу, которую можно было расценить как просьбу о прощении, я не терпящим возражений тоном сказал Виктории, что мы отправляемся домой. Оставляем раненых на перевязку. Двуколка трогается с места, я, по привычке, начинаю созерцать пейзаж и не говорю ни слова. За всю дорогу я только один раз ответил жене.
  - Не стоит. Это мой долг перед тобой, и не более. Никаких благодарностей не требуется.
  После возвращения я, молча подав крылатку, шляпу и трость Архипу, ушёл в кабинет к себе. Наверняка дуэль уже получила огласку в местной жандармерии и в ближайшее время мне предстоит встреча с урядником. Тем не менее, я уверен в своей правоте. За такое полагается сразу канделябром да по темечку, я ещё и честь им оказал, вызвав на дуэль. С этими мыслями я зажигаю две свечи, достаю купленную по случаю газету и приступаю к чтению.

+1

3

     За те восемь месяцев, что я прожила в имении Самойлова, я практически свыклась с мыслью, что отсюда не выеду, может, изредка смогу выбираться в столицу к родителям и сестрам, но боюсь, что я здесь так одичаю, что родным стыдно будет за меня – за мое незнание новостей, новых книг и музыки, за не знание того, что сейчас в моде. Вот она участь того, кто живет далеко не только от столицы, но и от уездного городка, кто общается только с крестьянами. С мужем я практически не разговаривала все это время, сторонясь его, не подпуская к себе, предпочитая одиночества или девушек, что жили недалеко. Зимой приезжал батенька, посмеялся на над нашими взаимоотношениями, но мне ничего не сказал – все это передала мне нянюшка, вызывая румянец на моем лице: не хотела я никого посвящать в подробности своей семейной жизни, уж лучше бы меня посчитали бесплодной, чем своенравной.
     Но все изменилось в мае, вся моя хандра начала проходить – появились зеленые листья, стало тепло, можно было уходить далеко от дома, не боясь натолкнуться на мужа, проверяющего свои владения. К тому же, вскорости должен был состояться бал, на который я уговорила мужа взять меня с собой – столько слов я ему не говорила с момента приезда в поместье, когда закрыла перед ним дверь своей новой спальни, оставив его в коридоре одного. Наверное, последними доводами стали слова о разнообразии в этой глуши и о том, что нужно же представиться обществу, людям, что рядом живет – не можем же мы жить, как дикари, вдруг помощь понадобится, да и лучше о себе заявить, прежде, чем дичайшие сплетни пойдут.
     Как же я готовилась к этому выезду, сколько времени уделила переделки платья, привезенного из столицы – папенька привез журналы, где были нарисованы и описаны те модели, что должны быть сейчас в моде. Конечно, можно было бы пошить новое, но я не хотела обращаться к супругу, да и времени было не так много. Но больше всего я боялась, что все поймут, догадаются о моем длительном заточении: выдам я себя словом, движением или еще чем-то. Я же так давно не говорила ни с кем, как это подобает в обществе, я не танцевала почти год, Господи, какой позор, какой стыд будет, если все поймут, что я погрязла в деревенской жизни. Супругу было на это плевать, как мне казалось, его интересовало только то, чтобы его имением поднялось, не более, но мне хотелось иного…
     Стоило двуколке притормозить у здания, а супругу помочь мне сойти, я ушла в зал, не спрашивая, где Вольдемар будет, да и чем он будет заниматься: скучные разговоры – его конек, а мне хотелось танцевать, если не с ним (на это он не способен), то хотя бы с приезжими офицерами. Сразу всплыл образ того молодого офицера, которого встретила прошлым летом, еще до замужества, к которому испытывала эфемерный чувства, к которому хотела убежать, но папенька… нет, ничто не сможет меня сегодня расстроить! Я хочу кружиться в танцах без остановки, пускай и никого здесь не знаю, я не боюсь и сама познакомиться с местными кумушками, а мужчинам и не нужно знать моего имени – хочу лишь танцевать. Побеседовав немного с женщинами из соседний имений, да и проживающих в городе, выслушав порцию наисвежайших сплетен и слухов, в том числе и о себе с супругом – мы бежали из столицы то ли от сурового наказания, то ли от разъяренного батюшки, что не хотел меня выдавать за Самойлова (если бы все было именно так), я-таки дождалась начала бала. Пара танцев пролетели, словно прошло несколько секунд, я улыбалась, я была счастлива и готова была делиться этим счастьем со всеми, заражая улыбкой и смехом. Но этому не было суждено случиться, видно, подобное поведение не приемлемо в этом городке и воспринимается иначе, чем в столице. Заиграла мазурка, я рада была принять приглашение офицера, но стоило нам немного отойти от того, места, где я стояла до этого, как он сделал мне совершенно неуместное предложение, которое недостойна слышать ни одна женщина, а затем эти шуточки, намеки и слова, что я сама все это спровоцировала. Как? Чем? Хорошим настроением, радостью? Если у супруга за все это время своими словами не получилось довести меня до слез, то этим офицерам в два счета – еще один намек и я разрыдаюсь среди незнакомых мне людей, не зная, куда себя деть, зная только то, что никто не встанет на защиту незнакомки.
     Голос супруга раздался, как гром, заставил меня вздрогнуть: все, что угодно я ожидала услышать от него – что опозорила его, что правильно мне сделали замечание, но он удивил меня, вызвав офицеров на дуэль, назвав их трусами.
     - Владимир Петрович, не нужно… - впервые, наверное, я коснулась его руки не по необходимости, а потому что считала это нужным, я хотела его остановить, но непонятная, пугающая меня ярость и злость в его глазах, заставили меня отстраниться. Я не могла понять, почему он так поступает, почему он хочет рискнуть всем? На удивление, я поймала себя на мысли, что боюсь за жизнь супруга, пусть так и ненавистного мне, пусть и желала я ему смерти в день нашей свадьбы и потом – свыклась с тем, что он где-то рядом.
     Все произошло так быстро, я не успела понять, как оба офицера были ранены, как один из них принес мне подобие извинений, а супруг увез меня с этого бала, направляя двуколку домой. Этот Владимир Петрович не был похож на того черствого, холодного, злого человека, за которого меня выдали замуж. Мне уже не казалось, что его волнуют только деньги из моего приданого и его поместье.
     - Владимир Петрович, - спокойно произношу его имя, не каверкая, без издевательской интонации, дрожа. – Благодарю Вас… -  его ответ вновь меня удивил. Будто рядом со мной совершенно другой человек, либо он прятался под тем образом, что сам себе создал, будто он не хотел показывать себя другого, даже не думая, что я хотела бы узнать его. Не знаю, но чем ближе мы подъезжали к дому, тем больше вопросов рождалось в моей голове, на которые не было ни одного ответа.
     И больше ни слова, ни единого, что отдавалось неимоверной болью во мне: лучше бы накричал, сказал, что вела себя неподобающим образом, лучше бы позволил мня и дальше оскорблять, чем эта тягостная тишина. Дома он сразу ушел, оставив одну, не дав поблагодарить его еще раз, будто выслушать мои слова ниже его достоинства. От воспоминания произошедшего меня вновь и вновь бросает в дрожь, нянюшка умудряется выведать у меня все, что произошло, пытается успокоить, но мне только хуже от этого, как и от понимания, что в чем-то я ошибалась относительно супруга. Переодевшись ко сну, уже готовая лечь, я не выдержала, решила пойти и еще раз попробовать поблагодарить супруга – мое сердце требовало именно этого. Накинув на плечи шаль, босиком по холодному, остывающему полу, я дошла до кабинета, где супруг читал газету: я видела это, слегка приоткрыв дверь, видела, как свет свечи дрожал, и он в этом свете не был так страшен, как всего пару часов на балу, когда не услышал моей просьбы. Совершенно другой, неузнаваемый. Почувствовав, что ступни мои замерзли окончательно и нужно либо идти обратно, либо войти к супруг, я решилась. Дверь открылась с тихим скрипом, я успела увидеть, что супруг вскользь взглянул на меня, но тут же вернулся к газете. Сжимая концы шали в ладони, я немного постояла на пороге, а потом, осторожно ступая, приблизилась к столу. Его не удивило мое появление: бывало книги брала в его кабинете, наверное, подумал, что только ради этого пришла. Но, нет, я сама удивлена тому, что хочу сказать.
     Не знаю, дрожу ли от холода или из-за того, что произошло, а, быть может, меня пугает то, что хочу сказать и сделать, но я подходу ближе к столу, не зная, чем завершится мое мероприятие, ведь супруг может просто рассмеяться мне в лицо. Осторожно накрыв его ладонь своей дрожащей, я слегка ее сжимаю, чувствую, как его рука вздрогнула – да, слишком много сегодня с моей стороны прикосновений, сама удивлена.
     - Владимир Петрович… - но я смелею и прижимаюсь к его спине, немного наклонившись, вдыхая его аромат, продолжая дрожать. – Не прогоняйте меня, прошу Вас, - успеваю сказать прежде, чем он отстранится от меня.

+1

4

Я успел переодеться в домашнее, расстегнуть рубашку, узнать новости из "Ведомостей" и выпить горячего чая, заботливо поданного мне прислугой. Поначалу я было задумался о том, что меня ждёт за сегодняшнее, но решил, что не стоит загадывать раньше времени. Что бы человек не предполагал, Господь всё равно располагает по своему. Я остался только твёрд в своём убеждении, что, повторись такая ситуация, я поступил бы точно так же. Если мерзавцы непочтительны с дамами, настоящий джентльмен, а я всё таки жил несколько лет в Лондоне, вступится за даму. И никто не смеет безнаказанно наносить оскорбления моей жене. Я был вправе потребовать от них ответа, и неважно, что это было прилюдно, оскорбили они её тоже прилюдно.
  Я так и сидел в полурасстёгнутой рубашке за газетой, освещённой двумя свечами, когда на пороге кабинета неожиданно появилась Виктория. Большого значения этому не придаю, в кабинете осталась от отца библиотека, где были, среди прочего, хорошие художественные книги. А Виктория любила читать. Тем более, что делать в основном было нечего в моём имении молодой женщине.
  Дальнейшего я не ожидал совсем. За то время, что мы прожили в моём имении, я привык к тому, что Виктория проходила мимо меня, брала книгу и уходила к себе. То, что она просила сейчас не прогонять её и прижалась ко мне, не было простой благодарностью, и говорить о том, что сегодня всё сделанное мною ради неё был лишь порыв долга, было бы неуместно. Я накрыл её ладони своими, выпрямился. Брошенная газета упала на пол.
  - Я ни в коем случае не стану прогонять тебя. Но ты совсем замёрзла. Пойдём отсюда.
  Понимаю, что если я сейчас скажу ей снова те же слова "не стоит благодарностей", то я скажу это, скорее всего, уже раз и навсегда. Мы выходим из кабинета, идём по коридору, я держу свою супругу за руку, открываю дверь своей спальни, даю первой внутрь войти Виктории, захожу следом и запираю дверь. Слышу, как щёлкает задвижка, снова беру жену за руку, дохожу до кровати. Забираю у Виктории шаль и небрежно бросаю на спинку старого кресла. Виктория стоит передо мной неподвижно, я провожу ладонями ей по плечам, лёгкое нижнее бельё с тихим шелестом падает к её ногам. Она прижимает руки к груди, и я не хочу загадывать, от того, что в моей спальне немного прохладно, или от того, что я впервые за всё время брака вижу её обнажённой. Сбрасываю с себя рубашку, обнимаю Викторию, смотрю в её глаза. Что в них? Я так же не хочу ничего загадывать, что сейчас в её взгляде, когда она смотрит в мои глаза. Отрываюсь от неё, чтобы освободиться от остальной одежды, сажусь на кровать и, взяв жену за руку, притягиваю к себе, накрываю нас обоих одеялом. Она дрожит в моих руках. А я касаюсь её губ своими...

  Я привык просыпаться рано. За окном ещё только светает. К этому времени уже затапливают печь, ночи ещё холодные. Я открываю глаза, поворачиваю голову и вижу повернувшуюся ко мне и спящую Викторию. Её волосы разметались, лицом она уткнулась в уголок подушки. Значит, вчерашнее мне не приснилось. Я вспоминаю события ночи, как Виктория буквально дрожала в моих объятиях, как зажмурила глаза, и, стиснув зубы, застонала от боли, но обняла меня крепче. И как она встала после того, как всё закончилось, одела ночное бельё и собралась было уйти к себе, и уже моя очередь была просить. Я сказал Виктории, чтобы она не уходила от меня, она послушалась и вернулась ко мне в кровать, и уснула, положив голову мне на предплечье. Нет, не приснилось. С этой мыслью я поднимаюсь с кровати, одеваюсь в брюки, рубашку и домашний халат, открываю дверь. Сегодня так же много чего надо сделать, И иду во двор, по привычке с утра выкурить папиросу...
  Возвращаюсь к себе в спальню и вижу, как служанка Виктории несёт на подносе ставший уже привычным утренний чай с баранками, открывает дверь и застывает на пороге, видя спящую в моей кровати Викторию. Я подхожу, благодарю прислугу за чай, заверяю, что всё в порядке и забираю поднос. Вижу, как моя супруга зашевелилась в кровати, прошу принести ещё чаю. Ставлю поднос на стол, сажусь на кровать и убираю волосы с лица жены.
  - Прекрасное утро, душечка.

+1

5


     Не прогнал, не отстранился, не ушел, словно сон или наваждение: а я все надеялась, что уйдешь, оставишь меня одну, посмеешься надо мной так изощренно, припомнишь мне все те издевательства, которым подвергала тебя за все восемь месяцев брака. Поверить сложно в реальность происходящего, в то, что все это с мной, что я не думаю остановиться и сбежать, пряча чувства и желания свои, а иду вперед, иду вместе с тобой, держа за руку, шаг за шагом проходя этот путь. Я считала шаги от кабинета супруга до дверей его спальни, семеня за ним, стараясь не отставать, но стоило мне войти в спальню, стоило Самойлову закрыть дверь, а мне услышать этот звук, как забываю ту заветную цифру. Я не помню ничего, только ощущаю неизбежное, понимаю, что пути назад нет. Сейчас есть только я и Владимир, от близости и прикосновений которого становилось страшно, но я выдержу, я не убегу, не оттолкну его. Вот только от страха предстоящего не могла пошевелиться, подчиняясь его безмолвным указаниям и направлениям, как шарнирная кукла. Уверена, он знает, что делать, намного лучше меня. Вновь супруг берет меня за руку и подводит к кровати, снимая с моих плеч шаль, а я все продолжаю смотреть на него, не произнося ни слова. От прикосновения его ладоней к плечам вздрагиваю, а супруг продолжает скользить ими, стягивая ночную сорочку, которая с тихим шорохом спадает к моим ступням, образуя словно мраморный пьедестал, полностью обнажая меня перед ним. Вот только в следующий же миг, чувствуя взгляд мужчины, закрываю грудь руками, сильно дрожа и отводя взгляд от него, стоит Владимиру снять рубашку. Меня все это смущает и страшит, как и жар его тела, так контрастирующий с холодом моего – все это почувствовала, когда обнял меня, смотря прямо в глаза. Вот только это не спасает от смущения, увеличивающегося, стоит супруг раздеться: знаю, мне должно было бы любопытно рассмотреть его, все это должно было произойти намного раньше, а не сегодня… Следуя за ним, подчиняясь полностью, сначала сажусь на кровать, а потом и ложусь рядом с Владимиром. Его осторожные поцелуи, нежные прикосновения не могут унять моего страха, не могут унять дрожи, пускай и сказать не могу, что мне сейчас неприятно, противно быть рядом с супругом. Осмеливаюсь лишь обнять мужчину за плечи, когда оказывается надо мной, осыпая лицо поцелуями, словно хочет отвлечь, но пронзающая боль внизу живота заставляет выгнуться, застонать и прижаться к нему сильнее, уткнувшись лбом в плечо. Хочется оттолкнуть его, хочется, чтобы не было этой боли, но я терплю, знаю, так должно быть, это пройдет. Слышу, что Владимир что-то говорит мне, но разобрать не получается, однако его тембр его голоса успокаивает. Свыкнувшись с болью, стараясь не обращать на нее внимание, я открыла глаза и тут же увидела его глаза – совсем другими мне кажутся они, словно в них стало больше нежности, заботы, а сейчас и какая-то тревога добавилась. Выдавив улыбку, провожу пальцами по его щеке и вновь прижимаюсь к нему, чувствуя движение. Уже не так больно, не так страшно… стоит Владимиру скатиться с меня, как я выскальзываю из-под одеяла и, не поднимая глаз, одеваю ночную сорочку, желая вернуться к себе в спальню, но его голос, его просьба меня останавливают. Приходит понимание, если я сейчас уйду, то все останется как прежде, а мне этого уже самой не хочется. Вернувшись под одеяла, удобно устроившись в его объятиях, чувствуя тепло его тела, я практически сразу уснула, забыв о всех вечерних неприятностях.
     Вот только пробудиться в чужой спальни от голоса нянюшки было так неловко. Знаю, никто не осудит, а нянюшка еще и радоваться будет, но все-таки! Натянув одеяло до самого подбородка, я смотрела, как Владимир поставил поднос, как сел рядом со мной, как его рука оказалась рядом с моей щекой, убирая непослушную прядь – представляю, какая я «красавица» с утра, с не расчесанными волосами, с заспанными глазами… Но я не отстраняюсь от его прикосновения, а вот от слов, словно от змеи шипящей дергаюсь. Ну, вот. Опять и снова.
Резко сажусь на кровати, скрещивая ладони на груди, да прищуриваясь недовольно.
     - Я Вам не душечка, - тем же тоном, что и осенью, когда вез меня супруг в имение, произношу. Но злости, обиды и серьезности у меня не хватает надолго. Через секунду, моя рука, сжимающая край подушки, на которой проспала практически всю ночь, направлена в супруга. Еще мгновение и наношу удар, смеясь. Нет, а что он от меня хотел? Неужели забыл, как я устроила ему обстрел снежками вместе с детворой, которой было в радость пошутить над барином. – Иначе до конца жизни останетесь Вольдемаром и буду так Вас называть, даже при гостях, - еще один удар, мой смех еще громче, а мужчина пытается разоружить меня, отбирая подушку, придавливая меня к кровати всем телом, улыбаясь. – Если же не будешь так называть, - смотрю ему в глаза, улыбаясь, немного тянусь к нему. – То вспомню, что ты – Володя, - а, быть может, и Володенька. Не знаю, что на меня нашло, но прикасаюсь едва ощутимо губами к его подбородку, а в следующий миг слышу, как разбивается что-то, слышу голос нянюшки и удаляющиеся шаги – принесла не вовремя чай, теперь просить прощение, говорить, что не хотела смутить. Одно я знаю, что вчерашний вечер и ночь словно разрушили стену между мной и супругом, словно стали мы немного ближе. Вечер. Одно воспоминание о том бале и я вздрагиваю.

+1


Вы здесь » Дворянская жизнь » О героях нашего времени » 06.05.1884г. Хоть, право, я не дуэлянт (с)